В течение следующего дня он несколько раз звонил по рабочему и домашнему телефонам Лебедевой, но в квартире на Рылеева трубку, естественно, никто не брал, а в Эрмитаже недоуменно отвечали, что Ирочки почему-то нет… К вечеру Серегин начал склоняться к мысли, что Лебедева могла просто сбежать вместе с картиной…

Настроение у Обнорского стало просто хуже некуда, он заподозрил, что его с самого начала обвели вокруг пальца, как мальчишку… Ну с чего он решил, что старый вор Барон действительно хочет вернуть государству «Эгину», якобы украденную из Эрмитажа? Возможно, пароли, которые сказал Андрею умирающий старик, должны были просто подать какой-то сигнал Лебедевой, например сигнал, что пора делать ноги… А глупый и тщеславный журналист в надежде получить сенсацию поработал курьером…

Обнорский вспомнил еще раз лицо Михеева, перекошенное приступом, закурил и начал расхаживать по кабинетику.

Было уже поздно, почти весь редакционный народ разошелся по домам, и Андрей остался один в комнате, где стояли четыре рабочих стола, старый шкаф и большой сейф, ключ от которого потеряли еще до того, как Серегин начал работать в газете…

Нет, Андрей все-таки не верил, что Барон обманул его.

Шестое чувство подсказывало, что умирающий говорил правду… Может быть, все дело только в Лебедевой? Неужели она действительно сбежала с холстом? Тогда совсем труба: из-за его амбиций и подозрений пропала картина Рембрандта, которую реально можно было бы вернуть в музей… Стоило только вовремя сообщить обо всем в компетентные органы. Ну ведь не полностью же они коррумпированы? А если заявить сейчас?

Серегин потер виски и уселся за свой стол. Заявить-то, конечно, можно, но уж очень неохота – все опера будут зубоскалить над незадачливым «частным детективом», «облажавшимся» по самое «не балуйся»…

Да и был ли все-таки мальчик, как писал Горький? Ощущения ощущениями, но насколько все-таки реальна вся эта «тема» с «Эгиной»?

Андрей вдруг вспомнил, что хотел разыскать художника-реставратора Олега Варфоломеева и поговорить с ним по поводу восстановленной им картины.

Подумав, он набрал домашний номер одного из своих дальних родственников – Александра Васильевича Жиртуева, он приходился Андрею то ли троюродным дядей, то ли еще какой-то седьмой водой на киселе… А позвонить ему Серегин решил потому, что Жиртуев преподавал в Академии художеств и знал если не всех питерских художников и скульпторов, то, по крайней мере, большую их часть.