Она невольно задрожала, а он продолжал нашептывать ей на ухо:

— Раздвинь свои ножки, Адора, и я наконец наслажусь тобой, моя любимая византийская шлюха. Дай мне почувствовать твою плоть, уверяю, я сделаю это не хуже, чем мой отец или твой любовник-пират.

Феодора не верила своим ушам. Эти мерзости говорил ей человек, которого она любила.

— Даже может быть, я окажусь лучше их, — продолжал бормотать он.

Неожиданно он получил сильный удар в живот — это Феодора изловчилась и со всей силой пнула его ногой.

Она скинула его с себя, вскочила и, подобрав свою одежду, начала быстро одеваться.

Глаза ее горели ненавистью и презрением.

— Хотя Халил — это главное, что есть в моей жизни, могу сказать, что никогда не хотела его зачинать, особенно от твоего отца, в постель к которому я не стремилась, — она говорила громко, как будто не боялась, что их могут услышать. — Что же касается Александра, то он, конечно, не мой любовник. Вы, турки, все такие, для вас женщина — это рабыня в постели, приспособление для своего удовлетворения. Кстати сказать, презираемый тобою пират смог увидеть во мне не только тело, но и душу, и ум. Убирайся! Уходи отсюда, иначе сейчас я кликну солдат и прикажу им убить тебя, и не надейся, что они не исполнят моего приказания!

Она отвернулась от него.

А он стоял с видом побитой собаки; едва она стала говорить, он пришел в сильнейшую ярость — никто и никогда не разговаривал с ним таким тоном, но потом он понял, что после того, что он наговорил ей, Феодора имеет право кричать на него.

— Феодора, голубка моя, прости меня, — прошептал он.

— Прости меня, я не могу тебя забыть с самого первого дня нашего знакомства, когда ты поскользнулась на монастырской стене.

Я чуть не умер, когда узнал, что тебя привезли во дворец, а потом решил, что ты больше не хочешь меня видеть. Но я все равно любил тебя, и вот вчера в Фоке я ужасно приревновал тебя к этому павлину Александру, когда тот любезничал с тобой.

— Бедненький Мурад, ты говоришь, что любишь меня, но ты же сам назвал меня шлюхой.

— Я думал, ты стала похожа на свою сестру.

— Мой отец стар, Феодора. Когда он умрет, я возьму тебя в жены, как и обещал.

— Я лучше умру, чем лягу с тобой на брачное ложе. Внезапно Мурад вышел из себя:

— Нет, к сожалению, ты не голубь.

Еще пятнадцать минут назад ты лежала подо мной и стонала, как обыкновенная самка. Так что я зря перед тобой унижаюсь, ты приползешь ко мне сама на брюхе и расставишь ножки, предлагая себя!

Он повернулся и вышел, а Феодора уткнулась лицом в подушку и зарыдала.

Султан Орхан внимательно смотрел на свою третью жену. В гневе она была особенно прекрасна. Сделать ему столь бесцеремонное замечание, что он слишком долго не видел в ней женщину, могла только эта молоденькая и в то же время очень неглупая самочка.