А почему бы нам не отпраздновать еще и Излом Эпох?

– Это хорошая мысль, – одобрил Райнштайнер. – Мы поднимем наши стаканы за все доброе, что принесли Скалы. Я словно бы вернусь домой, потому что в Торке Излом Эпох встречают, как в древние времена. Два праздника лучше одного, ведь никто не может знать свою судьбу, начиная большую войну.

– Когда нет войны, мы знаем, что нас ждет, еще меньше, – не согласился Жермон. – Я двадцать лет прожил рядом с бергерами, или, если угодно, с агмами, но про другой Излом слышу первый раз.

– Это нам свойственно. – Ойген вглядывался в пылающую стену, словно надеясь разглядеть легендарные врата.

 – Мы помним то, чего уже нет, и редко говорим о том, чего нет еще. Если тебе интересно, я охотно буду рассказывать.

– Если бы мне было неинтересно, я бы не спрашивал, – заверил Ариго. Жаль, этот закат нельзя остановить. И унести с собой тоже нельзя, через полчаса он отгорит и рассыплется сумеречным прахом. А следом придет ночь, и ее тоже нельзя будет удержать.

– Ты уже готов ехать? – деловито осведомился Райнштайнер. – По дороге я могу говорить про обычаи Бергмарк, с которыми ты еще не сталкивался.

Жермон Ариго подкрутил усы, возвращаясь на грешную воюющую землю.

– Едем. Ойген, я весь внимание.

Мохнатые торские жеребцы шустро затопали по еще неглубокому снегу. За спиной переговаривалась и пересмеивалась неизбежная для объезжающих позиции генералов свита, впереди бежала дорога. Днем она была бы белой, как шкура снежной гончей. Жермон почти забыл о своем вопросе, но Райнштайнер не забывал ничего. Однажды он вернул сдачу в двенадцать суанов человеку, позабывшему их четыре года назад в придорожной гостинице.

– Вы знаете, что каждый Круг имел своего бога? – напомнил о себе и Изломе бергер.

– Академики говорят, что таковы были представления древних, – напряг память Ариго. – Это как-то связано со звездами.

– Академики, – поджал губы барон, – часто меняют местами следствие и причину. Мы давно живем в горах, но наше сердце остается морским. Мы стали бергерами, но не перестали быть агмами, и верим, что звезда Круга – маяк, зажженный его хозяином. Она разгорается, светит, пока не прогорят дрова, и гаснет. В чаше остается пепел, он должен остыть.

Это и есть четырехсотый год. Он очень тяжелый, потому что среди ложных маяков нет истинного. На Изломе мы остаемся одни в ночи, пока новый хозяин не раздует новое пламя.

Что ж, моряки должны были придумать нечто в этом роде, на то они и моряки. Любопытно, что рассказывают холтийцы, которым нельзя приближаться к большой воде ближе чем на дневной переход.

– Дриксы и гаунау думают так же?

– «Гуси» не помнят, с каких озер они взлетели, – взгляд Ойгена стал ледяным.