— Что же было до этого? — жуть как интересно, как она меня сохранила вначале.

Наталья сначала мнется, потом улыбается по-детски смущенно и выдает.

— Я называла тебя злыднем.

— Даже так? — изо всех сил сдерживаю улыбку.

— Ну, — тянет она, — ты не очень добрый и приветливый — это факт.

— Факт, — не спорю.

— Вот я и сохранила тебя как ""злыдня"". Надеюсь ты не в обиде?

— Нет, конечно. Злыдни не обижаются.

— Они все записывают в черную тетрадку и при случае безжалостно мстят?

— Точно, — в этот раз не сдерживаюсь, смеюсь. Миронова умудряется меня развеселить, — ладно, дуй домой.

— Как скажешь, добрый Фей, — она тоже улыбается от уха до уха, но прежде чем вылезти из машины уже абсолютно серьезно, без тени веселья и игры, произносит, — спасибо за хороший день.

— И тебе спасибо, — день действительно был замечательным.

Мы прощаемся, Наталья, не торопясь, бредет к подъезду, я дожидаюсь, когда за ней захлопнется дверь, и только тогда уезжаю.

Внутри странное состояние. Я опять в разобранных чувствах.

В одном Наталья права. Я четко делю окружающих людей на своих и чужих. С чужими да, я — злыдень. Холодный, требовательный, отстраненный.  А своими….со своими я другой."

"И, похоже, Наталья незаметно для меня самого перекочевала в категорию «свои».

Глава 11

Глава 11

Мы с ней бредем по заснеженной набережной, вокруг снует молодежь, дети носятся с воплями, с головой ныряя в сугробы, и все кажется таким правильным, таким нужным, хотя я никогда не был любителем банальных прогулок. С Наташкой все не так. С ней – каждый день открытия, причем я будто, заново открываю обыденные вещи. Оказывается, если иногда позволять себе расслабляться и переставать все контролировать, то катастрофы не случается. Земля все так же вертится, а жизнь идет своим чередом. Выходные могут быть просто выходными, и гулять можно по обычным улицам, а не только по дорогим курортам. А в кафешке на перекрестке Ленина и Егорьевской продаются вкуснейшие эклеры и молочный коктейль, такой как в детстве.

Крошечные открытия, но они заставляют заново посмотреть на окружающий мир.

Оказывается, он не так уж и плох, и в нем есть место лучикам света.

…Один из них идет рядом и сосредоточенно крошит белую булку, щедро разбрасывая по сторонам. Сытые ленивые утки с вальяжным кряканьем подбирают крупные куски, а вездесущие воробьи растаскивают мелочь.

А она с улыбкой наблюдает за ними… А я наблюдаю за ней.

Все здорово, только одна «ерунда» омрачает настроение. Миронова все так же играет в партизанов. Сегодня снова разговор зашел о Сергее, и она снова уперлась, ушла в отрицание. Самое нелепое, что я задницей чую – мой! Я принимаю это, и даже, похоже, хочу этого. Но Наташкины слова все ломают, виснут неподъемным грузом, заставляя сомневаться.