Я, правда, опустила интимные подробности жизни Семена и представила Эдика как просто близкого друга. Как только язык повернулся – сама не поняла, но говорить мужу об истинных отношениях брата и этого урода я не решилась.

Саша выслушал меня молча, потом скривил лицо и проговорил:

– Так и знал. Вот всегда знал – втравит он тебя куда-то, чепушила!

– Только отцу не говори.

– Да не скажу – что ты как в яслях! Короче – больше даже не смей соваться куда-то, я в последний раз тебя прошу. Этого мы сейчас спать уложим, завтра Игорь колеса привезет, поменяют – и пусть валит отсюда.

Все.

– А… что делать с этим Ревазом? Ты не хочешь узнать, кто это?

– Нет, не хочу! – отрезал Саша. – И ты тоже не хочешь, к твоему полному изумлению.

– Саша, он мой брат…

– Да? Почему он не думал, что ты его сестра, когда сюда ехал и за собой прицеп тащил? – вспылил Акела, со злостью глянув на уснувшего в кресле Семена.

– Алька, я только одно понимаю – то, что ты готова свою голову за них прозакладывать, а они этим пользуются. Ишь, удумал – кокс толкать по клубам! Да если только Фима узнает – он из него ремней нарежет, не посмотрит, что сын родной! Был уговор – не торговать! Бесо до сих пор кудахчет на эту тему, но держится! А тут – сын! Врагов не надо – такие дети!

Я стояла, понуро опустив голову.

Муж прав, с какой стороны ни зайди. Семка подставлял отца, нарушая категорический запрет на торговлю наркотиками. А Славка, покойник, и вовсе вступил в сговор с какими-то людьми, собиравшимися убить отца. Точно – врагов не надо, родни достаточно. Но что делать – я не могу позволить кому-то убить Семена. Это кровь, ее не разбавишь.

– Я вижу, о чем ты думаешь, – успокоившись немного, проговорил Саша.

 – Ты странная какая-то, Алька. Думаешь, что сможешь выиграть такую войну? Нет, не сможешь. А погибнуть я тебе не позволю – у меня никого нет, кроме тебя. Пусть твой братец разгребает сам, как заварил. Все, разговор окончен.

Взяв меня за руку, он пошел наверх, в спальню:

– Ложись, я сейчас тоже приду.

Двухтысячные, начало

После выхода из больницы я стала внутренне меняться. Не знаю, с чем это связано – с потрясением, испытанным от известия о невозможности больше иметь детей, с препаратами ли, которыми меня накачивали.

Но факт налицо – я стервенела на глазах. Раньше мне и в голову не приходило закричать на кого-то, оскорбить или просто обидеть. Теперь же все это лезло из меня, как тесто из кастрюли. Одногруппники удивлялись, но не спрашивали – я и прежде не особенно делилась с кем-то своим личным, а уж теперь на моем лице было написано: «Не нуждаюсь в общении». Тяжелее приходилось домашним – домработницы увольнялись одна за другой. Акела взирал молча, хотя я чувствовала – недоволен.