Я боюсь утверждать, я этого не знаю наверняка, но мне кажется, что у Коростылева были принципиальные возражения против того, чтобы выпускать с аттестатом зрелости Настю…

— А у матери Салтыковой были столкновения с Коростылевым?

— Я знаю, что когда-то давно она оскорбила Николая Ивановича, и он просто не разговаривал с ней. Я подробностей точно не знаю, но я и сейчас не уверена, имеет ли это отношение к случившейся печальной истории.

— Скажите, Надя, а вы знаете Салтыкову? Что она за человек-то?

Надя задумалась, и по мелькнувшей по лицу тени я видел, что ей не хочется говорить об этом.

Она сделала над собой усилие и сказала:

— Я затрудняюсь вам сказать что-нибудь определенное. Я таких людей боюсь — то, что называется «бой-баба», она кого хочешь в бараний рог скрутит…

— А если не скрутит?

— Тогда обманет, задарит, заласкает! Не люблю таких. Она да Вихоть — два сапога пара…

Я поставил чашку на блюдце и попросил разрешения позвонить по телефону.

— Да, конечно, пожалуйста…

Я набрал 07 и услышал чуть сонный голос Ани Веретенниковой:

— Междугородная слушает…

— Добрый вечер, Анечка. Это Тихонов вас беспокоит…

— Да-да, я ждала вашего звонка.

Вам звонили из Москвы. Я обещала, как только вы появитесь, сразу вас соединить.

— Спасибо, Анечка, окажите любезность.

Ее голос исчез из трубки, слышались какие-то шорохи, электрические толчки, затем раздался протяжный гудок, и в телефоне возник голос Коновалова:

— Дежурная часть Главного управления внутренних дел.

— Коновалов, Серега, это я — Тихонов.

— А, привет. Я тут хотел тебя поставить в курс дела. Я связался с Мамоновом. Дежурные послали опергруппу на почту, опросили всех, кого возможно. Они, как ты и предполагал, сделали вилку из тех, кто посылал телеграмму до и после той, что отправили в Рузаево.

Люди более-менее одинаково описывают молодого человека: блондин, выше среднего роста, одет в серый летний костюм. Никаких конкретных сведений о нем нет.

— Ты не узнавал — они опрашивали местных жителей? Может быть, кто-нибудь его знает?

— Конечно, узнавал. Никто его не опознает. Это микрорайон. Там все друг друга знают, и судя по тому, что ни телеграфисты, ни опрошенные клиенты его не могут назвать, — это явно чужой, приезжий, а может, проезжий.

В Мамонове никто его раньше не видел…

Голос у Коновалова был огорченный и усталый.

— Серега, завтра передай по смене мою просьбу. У меня могут возникнуть новые вопросы, я буду звонить с утра…

— Хорошо, — сказал он. — До десяти я на месте, а меняет меня Петренко. Я проинформирую подробно и попрошу все возможное сделать.

— Обнимаю. Привет. Пока.

В телефоне, что-то щелкнуло, голос Коновалова пропал, и из мгновенной тишины возникла Аня:

— Да, Анечка, спасибо. К сожалению, ничего нужного мне не рассказали.