И, заметь, никто из нас его величеству Филиппу на верность не присягал. Можем по своему разумению в неведомых землях ничейных поступать. Иоанну же я клятву верности дал. И он меня не отвергает, он меня зовет. Да и раньше, пусть и не люб я ему, но напраслины на меня не взводил, недовольством не пугал. Негоже и мне предательством имя княжеское пятнать. Я, чай, не Курбский Андрей. Славы выродка после себя оставить не желаю!

Надо сказать, ни в мыслях, ни в желаниях князь не был настроен столь же решительно, как в словах. Где-то внутри остро и горячо плескалось сожаление, что гонец не опоздал хотя бы на несколько дней, когда берега Гышпании уже остались бы за кормой ушкуя и уже никто ничего бы изменить не смог.

На поверхности же ворочалось огромное желание плюнуть на все — и уплыть. Царь далеко, прочие люди про его грамотку и не узнают ничего. Уплыл с семьей — и концы в воду.

Однако же вслух русский боярин ничего подобного сказать, разумеется, не мог. Не таковы русские люди, чтобы от отчины своей бежать, коли в них нужда потребовалась. И поступить так, как хочется — тоже не мог. Не мог он опуститься до такой низости.

— Пошли в трапезную здешнюю, Юрий Семенович? — вздохнул Зверев. — Велю слугам созвать всех для сего известия. Ждать, увы, мне некогда.

Уже через полчаса в главной зале замка собралась вся большая семья, родившаяся после свадьбы русской княжны и испанского гранда. Не понимая, в чем дело, молодые тревожно переглядывались, и Андрей поспешил внести ясность, кинув на стол свиток со сломанной печатью:

— Государь меня отзывает. Соскучиться не мог, не так уж сильно любит. Стало быть, правда нужен.

— Батюшка, а как же наши приготовления, экспедиция, планы общие?! — вскинулся Ермолай.

— Положим, сестра твоя, моя дочь, — склонил он голову в сторону Пребраны, что стояла, как всегда, крепко сжимая ладонь Карла, — свой путь избрала, обет верности в храме давая. Что до остального… Сил в дело общее и вправду вложено немало. Посему… Ты, сын мой, в новики не вписан, клятвами не связан. Сам решай, со мной помчишься о беде государевой узнавать али за делом нашим последишь моим именем?

— Я? — вскинул голову княжич. — Я, батюшка… Не знаю даже.

— Не понимаю тебя, сын. Настал час выбора, и я не хочу делать его вместо тебя.

Тебе уже шестнадцать. Ты мужчина. Пришло время самому принимать решения, от которых зависит твоя жизнь.

Ермолай сглотнул, облизнул мгновенно пересохшие губы. Андрей не торопил его, понимая, какая жестокая буря желаний, мыслей, надежд и страха бушует в его разуме. Наконец княжич Сакульский кивнул:

— Прости, батюшка… Столько сил в поход наш вложено, столько с ним надежд. Трудно мне разом от всего отказаться. Опять же, и Пребране тоскливо будет ни единого знакомого лица рядом больше не видеть.