И единственное, чего им обоим надо было сейчас от целого мира, – чтобы там, в этом мире, у всех были свои заботы и никому до них не было бы дела.

Полина расстегнула «молнию» у Георгия на джинсах, накрылась полами его куртки. А вообще-то могла бы и не накрываться. Ей было все равно, видит ее кто-нибудь или нет, она чувствовала только, как хорошо ему от ее прикосновений и ласк, как он вздрагивает от ее дыхания и весь тянется к ней, в самую глубину ее губ…

Кажется, он хотел оттолкнуть ее за секунду до того, как совсем перестал владеть собою. Но она не хотела, чтобы дальше все происходило с ним без нее, и схватилась руками за ремень его джинсов. И не отпускала его, пока все в нем вздрагивало, и пылало, и рвалось наружу, и весь он был ее, весь до последней капли, любимый, единственный и прекрасный!

– Нету рыжих во святых, – отдышавшись, шепнул Георгий. – И любимей тебя никого нету.

Полина тихо засмеялась и, скользнув щекой по его животу, по груди, вынырнула из-под куртки прямо у него под подбородком.

– Сам рыжий, – сказала она, потеревшись носом об его отросшую щетину. – А борода почему черная?

– Аномалия, – объяснил он, целуя ее раскрасневшиеся щеки. – Я сейчас в туалете побреюсь.

– Магнитная аномалия, – вспомнила Полина какой-то давний школьный урок. – Ты и правда магнитный, Егорушка, ужасно ты меня к себе притягиваешь… А ты же так и не поел! – ахнула она. – И лететь нам недолго, не покормят ведь! Что же теперь делать?

Наверное, в ее голосе прозвучало такое неподдельное отчаяние, что Георгий рассмеялся.

– Что делать? Да требовать, чтоб самолет немедленно посадили и меня покормили бы, что ж еще. Не переживай, Полинка, я довольно долго могу не есть, – сказал он. – Я вообще не замысловатей верблюда. Ну, если хочешь, можем рыбы пожевать, купить-то я ее успел.

Он вытащил из-под сиденья свою сумку, и Полина достала оттуда тяжелый сверток, пахнущий рыбой и дымом.

– Ого! – сказала она, разворачивая рыбу у себя на коленях. – Красивая какая! Золотая…

– Это, сказали, нельма, – показал Георгий. – Это чир, а это ленский омуль. Там хлеб есть, налетай!

– Нет уж, это ты налетай, – улыбнулась она. – У тебя аж глаза заблестели, Егорушка!

– Говорю же, незамысловатый я, – пробормотал он, впиваясь зубами в прозрачный, без костей, кусок нельмы. – И рыбу люблю, я ж на море вырос. Да! – вдруг вспомнил он, отрываясь от рыбы. – Тебя ведь сестра просила позвонить, а я и забыл тебе сказать. Она волнуется, наверное.

– Все равно звонить было некогда, – резонно заметила Полина. – Из Благовещенска позвоню, там, надеюсь, поспокойнее будет… Она же знает, что ты ко мне полетел? – Георгий кивнул. – Ну и все, не переживай. Ева быстрее все про тебя почувствует, чем ты словами скажешь. Так что она, я думаю, за меня уже не волнуется.