Он посмотрел на Мику и поразился, как тот изменился: лицо напряжено до предела, словно он вот-вот оскалится, глаза застыли капельками смолы, будто примерзнув к роговице, да и вся фигура подобралась, напружинилась, как перед прыжком.

– Да у тебя ломка, Мика, – произнес Гюрза. – Как у Жули, когда он с утра за пивом в ларек бежит. Только у тебя каждый раз доза увеличивается. Но на этот раз я пас. Если чего-то имеешь против – возвращайся к Бокси и Кабану, там ты найдешь полное понимание. Может, еще встретите в это время какого-нибудь чурку.

Мика обиженно молчал. Затем он снова заговорил, и в его голосе чувствовалась неприкрытая злость:

– Ты тоже изменился, Гюрза. Очень изменился, особенно после смерти Алекса. Не знаю, что ты там буровил про свою свадьбу, я и телку-то твою не видел, но спорю на что угодно, что это все из-за нее. Все геморрои из баб, уж можешь мне поверить. Уверен, что и твоя телка загнала тебя под каблук.

Гюрза замедлил шаг. В мозгу кровоточащей занозой застряли слова «телка…», «бабы…».

– Она не телка, Миша, – чуть слышно произнес он.

Мика принужденно хохотнул.

– А кто? Чувак, что ли?

– Она девушка. Телка – корова женского рода. Почему вас, мудаков, нужно учить, как разговаривать? Что Жуля, что ты… Извинись.

Мика с изумлением уставился на Гюрзу.

– Рехнулся? Я должен извиниться? Перед тобой, что ли, Ромео?!

Лицо Гюрзы стало похожим на камень.

Мика снова рассмеялся.

– Пошел ты на х…, Гюрза. Вместе со своей коровой женского рода.

Он увидел лицо Гюрзы и вынул руки из карманов. Нахмурился. Судя по всему, шутки закончились, но он тоже был разозлен. Уж больно много на себя берет Гюрза в последнее время.

– Давай, Гюрза. Это тоже иногда полезно – выпустить пар. Только учти, я – не Кабан и твои приемчики знаю, – сказал Мика, улыбаясь, хотя ему было совершенно не до смеха. Гюрза походил на лунатика – застывший, как у манекена, взгляд, рот неприятно приоткрыт, словно у спящего. Чего доброго, еще за нож схватится…

Волна черной ненависти нахлынула на него, и его сознание совершило очередной скачок в озоновую дыру. Последнее, что он помнил – это исказившееся от страха лицо Мики.

Когда волна схлынула, он стоял с ножом в руках, а у его ног лежало бившееся в конвульсиях тело. Лица не было, вместо него темнело что-то отдаленно напоминающее рыхлый фарш, который тихо стонал. Только по куртке Гюрза определил, что это Мика.

Гюрза присел над затихающим телом. Осторожно протянул руку к тому, что раньше было лицом, и торопливо убрал, будто наткнувшись на невидимую иглу.

– Мика, – шепотом позвал он. Во рту появился мерзкий привкус, как после рвоты. Кровоточащий фарш слабо пискнул и замолк навсегда. Кулаки, крепкие каменные кулаки с нечувствительными костяшками разжались.