В нем в медленном хаотичном танце кружились снежинки.

Они появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда. Делая воздух холодным и острым, точно нож.

Целым здесь остался лишь трон, вырезанный из причудливой глыбы хрусталя, украшенной сложным орнаментом. На троне, облокотившись о высокий поручень, сидел человек. Его левая рука оказалась целиком вплавлена в минерал, лишенная возможности пользоваться магией. Он был еще не стар, с очень светлыми, льняными волосами. Голубоглазый, с аккуратной бородой, разделяющейся на конце на две ровные половинки. И решительным, пускай и сильно уставшим лицом.

Какое-то время мужчина на троне разглядывал вошедшего, затем с гневом процедил:

Гость впился в яблоко белыми зубами, и все его напускное дружелюбие исчезло. Больше он не веселился и не улыбался. Глаза стали колючими, злыми.

— Я пришел. Как и обещал когда-то.

— Долго же ты шел. — В голосе скованного слышалась издевка. — А те, кто был с тобой, кто предал меня, так и не добрались сюда. Ты последний. Как и я.

Тот в ответ хмыкнул, медленно двинулся вдоль стены зала, хрустя рассыпанным под ногами стеклом:

— Шаутты уничтожены и рассеяны. Больше демоны не будут служить тебе. А без них… Я думал, ты сильнее.

— Я тоже. — Казалось, что сидящему на троне больно от одной только мысли о том, что он проиграл. — Асторэ хорошо выдрессировали тебя.

— Тебе не стоило ее убивать. И я бы никогда не вспомнил дорогу назад. И не принял их помощь. Ты сам это начал.

— Она была врагом. Асторэ. Ее народу не место в нашем мире. Не место среди нас. Не в моей школе! Волшебство принадлежит лишь людям.

— Некоторые из них были людьми куда больше, чем мы с тобой.

Мужчина на троне рассмеялся:

— Их слова — яд, и он проник в тебя. Асторэ лживы и сделают все, чтобы вновь касаться истинного волшебства, а не грязи, которую они вынуждены черпать с той стороны. Даже подсунут одну из своих шлюх моему ученику.

Копье солнечного света, бьющего сквозь брешь, погасло, и в углах зала залегли грозные тени. Иссиня-черные, похожие на клубы дыма, в которых угадывались человеческие очертания. Они начали вставать с колен, но в тот же миг исчезли, растворились в дневном свете, а лицо гостя разгладилось. На нем больше не было ни капли гнева.

— Не стоит так говорить о ней… учитель.

Голубоглазый покачал головой:

— Я тебе не учитель, враг. Ты продал и меня, и мое искусство. Пошел на меня войной ради красивых глаз. Как же прикажешь мне о ней говорить?

— Как о своей ученице. Ведь она ею была.

— Пока я не узнал правду. В ней кровь тварей! Им запрещены знания! Шестеро…

— Идиоты! — выплюнул гость. — Их запреты привели нас ко всему этому. Сколько тысяч погибло из-за их ошибки?

— Не тебе говорить о тысячах. Она обманула меня. Ела мой хлеб, жила в моем доме, пользуясь гостеприимством.