Наградной кортик я, разумеется, оставил в Елизаветино, а драгоценное кольцо с вензелем Багратиона носил в кармане.

Все остальное мне полагалось пошить по меркам или получить со склада — все до одного юнкера во Владимирском числились на полном казенном обеспечении… даже те, чьи семьи вполне могли себе позволить и некоторую роскошь.

Воронцов без своего модного пиджачка бы здесь точно удавился от тоски.

— Ко мне в племянники пойдешь?

Сначала я подумал, что негромкий голос, раздавшийся с соседней койки, мне послышался. Но нет: здоровяк с прокуренными усами — тот самый, который пришел вместе с Подольским — обращался именно ко мне.

Причем обращался не по уставу, на «ты» и так, чтобы никто другой не мог услышать наш разговор. И я бы, пожалуй, принял все это за попытку цукнуть меня, что называется, не отходя от кассы…

Если бы не одно «но» — похоже, юнкерские обычаи подразумевали как раз обратное: это сугубец должен был выпрашивать потенциального «дядьку» взять его «в семью». А тут…

По местным меркам мне, можно сказать, оказывали великую честь.

— Сам предлагаешь? — негромко отозвался я. — Вроде не так у вас тут принято.

— У нас, может, и не принято. — Здоровяк уселся на койке, натужно заскрипевшей под его немалым весом. — А я — предлагаю.

Коротко и ясно. Болтать он, похоже, не любит.

— А если я выберу жить по уставу? — усмехнулся я.

— Не выберешь. А выберешь — значит, дураком будешь. — Здоровяк пожал могучими плечищами. — Традиции здесь уважают. Ты не смотри, что старшие сугубцев гоняют в хвост и в гриву. Это только до присяги, два месяца. И больше напоказ все, а на деле «дядька» молодого в жизни пальцем не тронет. И другим не даст.

— Значит, и будет по уставу. И взводный по положенному спрашивать будет, а не по человечески. И ротный, и свои господа юнкера. И на все три года — до самого выпуска — никто тебе тут руки не подаст. А если в полку потом узнают, что к ним красный распределился — тоже хорошего не будет.

— Красный? — переспросил я.

— Так называют юнкеров, которые решили жить по уставу, — ответил здоровяк. — Я за все годы только одного такого знал. Вроде и правильный офицер был, а человек — сволочь. Как выпустился, принялся в полку солдат гонять.

— А дальше всякое рассказывали. Уж не знаю, что именно у него там вышло — а через полгода господин подпоручик со службы ушел. Насовсем.

Вот такие дела. Хрен оказался ничуть не слаще редьки — скорее наоборот. Не то, чтобы меня так уж радовала перспектива на ближайшие два месяца превратиться в бесправного сугубого «зверя», чуть ли не раба «дядьки»… но жизнь по уставу неприятностей сулила куда больше.