Они не твои жертвы, и ты не станешь принимать их дерьмо.

— Никто не тронет чертов волос на твоей голове, Аврора. Никто не прикасается к тебе, кроме меня. Ты меня слышишь? Я сожгу их всех дотла, прежде чем они вновь заставят тебя пройти через ад одиннадцатилетней давности.

— Джонатан, не причиняй им вреда. Им просто больно.

Не сомневаюсь, что он раздавит их своими ботинками, если захочет.

— А что насчет тебя? Разве тебе не больно? Разве тебе не было больно одиннадцать лет назад? Тебе было шестнадцать, черт возьми. Они не имели права обвинять тебя в преступлениях Максима, и если они продолжат это делать, я не проявлю милосердия.

Я буду сжигать их до тех пор, пока никого не останется.

— Джонатан...

— Это окончательно, Аврора. Ты могла бы стерпеть это и получить за это проклятый удар ножом, но я никогда не позволю этому случиться. Я буду защищать тебя.

Мое сердце согревается от его слов, от силы, стоящей за ними, потому что не сомневаюсь, что он сделает так, как говорит. Но я должна прояснить ситуацию:

— Ты не обязан меня защищать. То, что я женщина, не значит, что я не могу защитить себя.

Святое.

Дерьмо.

Мой рот открывается во второй раз за сегодня, но на этот раз мое сердце вот-вот разорвется. Джонатан только что назвал меня его женщиной.

Это должно было бы в какой-то степени оскорбить меня, но это последняя эмоция, охватившая сердце.

Машина останавливается перед особняком, прежде чем я успеваю что-либо сказать. Джонатан отпускает мое горло только для того, чтобы вынести меня на руках из машины.

Я хватаю его за плечо.

— Я могу ходить.

— И я могу нести тебя.

Этот мужчина — серьезный тиран.

Мы проходим мимо Марго, и она секунду наблюдает за нами, вероятно, из-за пятен от помидоров на моей пиджаке.

— Могу я вам что-нибудь принести, сэр?

— Еду, Марго, — говорит Джонатан, проходя мимо нее. — Оставь ее перед моей комнатой.

Он не дожидается ее ответа, поднимаясь по лестнице, не заботясь о весе, который он несет. У него действительно нет выносливости старика. Я могу только представить, каким он был в молодости.

Это значит представить его с Алисией, и я чувствую себя такой виноватой перед ней прямо сейчас. Я чувствую себя такой виноватой за то, что хотела ее мужа для себя.

За то, что чувствовала себя с ним в безопасности, как никогда не чувствовала с другим человеком.

Он как крепость, внутри которой, я знаю, ничто не приблизится ко мне, не говоря уже о том, чтобы причинить мне боль.

В комнате Джонатан ставит меня на ноги и снимает с меня пиджак, затем бросает его за спину.

— Эти ублюдки.

— Джонатан...

— Ни слова, Аврора. Я не буду стоять в стороне, когда они делают это с тобой.

— Нет, я имела в виду…то, что ты сказал раньше.