— Тебе стоило мне рассказать, — и снова сказано с нажимом, без злобы.

Я едва пожала плечами и осторожно высвободила руку из его хватки:

— Знаешь… это уже и не важно. Вышло как вышло.

Я повернулась, чтобы накрыть крышкой ёмкость с остатками пастушьего пирога и отправить его в холодильник. Но не успела.

Моя талия попала в кольцо крепких рук, и я оказалась прижата к пылавшему жаром мужскому телу.

Глава 34

От неожиданности и шока в первые мгновения я потеряла голос.

Горло онемело, и даже вдохнуть удалось с трудом.

Горячая ладонь провела по моему животу, всё-таки вынуждая втянуть в себя воздух сквозь сжатые зубы.

Объяснить переживаемое было сложно. Но отрицать очевидное не вышло бы — оказаться в кольце его крепких рук оказалось настоящим потрясением.

Я по нему безнадёжно скучала.

Скучала по тому, как таяла, исчезала его суровость, стоило Герману прикоснуться ко мне.

Он менялся, при этом оставаясь собой. Уходила жёсткость и бескомпромиссность. Он знал, что я не выдам его секретов — и никто не узнает, что за закрытыми дверями спальни он отпускал свой контроль, охотно сдавался на милость захлёстывавших его желаний и чувств, позволял мне всё. Всё, чего бы я в тот миг ни пожелала.

Господи, как давно это было… Будто воспоминания из прошлой жизни. Полуистёршиеся, полузабытые. До того эфемерные, что уже начинаешь сомневаться, не придумала ли ты их в попытке забыть жестокую правду.

— Ч-что ты творишь… — сил на вопросительную интонацию у меня не хватило.

Герман молчал. Дышал тяжело, уткнувшись лицом в мои волосы. Он был напряжён, слишком напряжён даже для человека, которого вдруг застало врасплох собственное желание.

Да что с ним такое творилось?.. Что могло измениться за этот длинный, но не слишком-то изобиловавший событиями день?

— Герман…

— Ты не должна была позволять…

Он осёкся, будто вдруг растерял все остальные слова.

— Не до… не должна была? Что позволять? Кому?

— Матери, — вытолкнул он из себя сквозь стиснутые зубы. — Она не имела права так с тобой говорить.

Он злился. На прошлое. И не знал, куда себя деть.

Но вместо того, чтобы выпустить гнев самым примитивным и простым способом, пытался отыскать… утешение?

Ничем другим я не могла объяснить его порыв и судорожность хватки. Боли он мне не причинял, держал бережно, но очень крепко, будто за невидимую соломинку хватался.

Я конвульсивно сглотнула."

"Лиля, не надумывай себе ничего сверх. Слишком больно будет потом разочаровываться.

— Герман, что я могла… я не могла ничего возразить. Не хотела.

Он едва ощутимо потянул меня на себя, сопроводив это едва слышным:

— Почему?

— Разве не очевидно? — я тоже зачем-то перешла на шёпот. — П-потому что она твоя мать. Потому что… потому что я хотела понравиться. Хотела доказать, что достойна тебя.