С каким бы удовольствием сейчас он их ублажил!

– Ну, я бы не сказала, что это пустяки, – заметила мисс Симмз, обхватив руками его за шею. – Вы вон никак отдышаться не можете.

– Как, впрочем, и вы, – парировал Гриффин.

– Верно, – согласилась мисс Симмз и улыбнулась ему нежно и застенчиво, чем несказанно удивила. С трудом верилось, что эта девушка с характером способна вот так улыбаться. – У вас впечатляющая реакция.

Какая славная подача! Ему бы ответить привычное: «Вы и представления не имеете насколько…» – или, к примеру: «Годы тренировок даром не прошли», – но отчего-то как раз сейчас у него пропала охота упражняться в острословии.

Его вдруг посетила абсурдная мысль: все эти годы активных занятий фехтованием, боксом, верховой ездой, то есть всем тем, что принято считать пустым времяпрепровождением, не были потрачены бесцельно – они готовили его к этой самой минуте, к тому, чтобы именно эта девушка оказалась в его объятиях.

– Не мог же я допустить, чтобы вы пострадали, – сказал себе Гриффин, не осознавая, что произнес это вслух.

– А я думала, благородные порывы вам не свойственны.

– И правильно думали!

Из соображений порядочности давно уже следовало ее отпустить. Но пусть он и чувствовал себя похотливым сатиром, ему нравилось ощущать, как она льнет к нему, причем так, словно весь мир превратился в сплошную ледяную пустыню и тепло его тела – единственное, что даст ей шанс остаться в живых. Сейчас так легко верилось в то, что он ей нужен, что она нуждается в тепле его рук, его губ, его разгоряченного дыхания, как в воздухе.

Поразительно, какие кульбиты может совершать распаленное похотью сознание! Он почти сумел убедить себя в том, что поступит благородно, если поцелует ее в спелые упругие губы.

Почти, но не совсем.

– Я сейчас опущу вас на пол.

Она кивнула и вдруг прижалась губами к его губам.

С ума сойти! Она сама сделала то, о чем он лишь мечтал.

Этот поцелуй накрыл его как океанский прибой, как волна, сокрушающая дамбы. Губы ее были сладкими, как спелые ягоды, а сама она пахла, как выбеленный на солнце лен.

Даже когда поцелуй завершился, чувства его пребывали все в том же смятении, каждый нерв тела звенел от напряжения.

Основной инстинкт напомнил о себе с неумолимой силой.

Ему хотелось еще. Ему хотелось большего.

Похоть была его доброй старой знакомой. Он знал, что стоит за участившимся пульсом, за обостренным обонянием и вкусом, не говоря уже о шевелении в штанах, но сейчас к знакомым ощущениям добавилось и нечто новое: теснение в груди, там, где сердце… Словно сердце его узнало ту, которую готово в себя принять.

И Гриффин испугался.