Разрядка была так близка…

Он издал низкий грудной стон, и тревога молнией пронзила ее. Возможно, он тоже был близок…

Они не обсуждали, что будет в конце.

Полина открыла глаза. Он смотрел на нее сверху вниз, лицо его исказила судорога, двигался он в том же сумасшедшем ритме.

– Все будет хорошо. Просто расслабься.

И тогда до нее дошло: он не остановится до тех пор, пока она не достигнет пика. Не остановится, и все. Он будет делать это столько, сколько придется: хоть час, хоть два.

– Ты моя, слышишь? – прошептал он хрипло.

Накрыв ее ладони своими, он прижал ее к кровати.

И тогда ее отпустило. Она вдруг обмякла, бедра ее мелко задрожали, а с губ сорвались всхлипы.

Все это время он продолжал смотреть ей в глаза, и эти темные глаза служили ей якорем.

– Ну давай же, давай! Ради всего святого, Полина…

Услышав свое имя на его устах, впервые, она… улетела. Она знала, что все эти героические усилия были ради нее, ради нее одной.

И тогда ее подхватила высокая волна. Никогда не испытывала она столь сильного, столь острого наслаждения. И эта волна продолжала удерживать ее наверху, подбрасывая все выше и выше.

Это было восхитительно.

Он перекатился на пятки и приподнял ее за талию.

– Я помню. – Лицо его исказилось, из горла вырвался стон, и он рывком вышел из нее, извергнув семя на простыню и валявшиеся там же ее нижние юбки.

Потом он словно замертво свалился на кровать возле нее. Весь в испарине, он тяжело дышал. Они оба лежали без сил, молча уставившись вверх, на балдахин, и никак не могли восстановить дыхание.

Чем дольше они так лежали: рядом, но не в обнимку, тем тревожнее становилось у нее на душе.

Она ведь знала, что это счастье всего лишь на неделю, но не была готова, что все закончится прямо сейчас.

Когда он с тихим стоном наконец обнял ее, привлек к себе и нежно поцеловал в макушку, Полина облегченно вздохнула.

Она пристроила голову у него на груди и тихо заплакала. Он не пытался ее успокоить, не пытался остановить этот беспричинный и бессмысленный поток слез, а просто держал ее в объятиях, давая выплакаться, словно понимал, что не он причина этих слез, а те, что были до него, и точно знал, что может все исправить.

– У меня был только один мужчина до вас, – сказала она спустя какое-то время, доверчиво прижимаясь к нему.

 – Это Эррол Брайт, старший сын лавочника. Он уверял, что любит меня, да и вообще много чего говорил и обещал, да только ничего не выполнил. – Она смущенно прикусила губу. – Я говорю это потому, что не хочу, чтобы вы думали, будто теперь я имею право ожидать чего-то большего. Мне не нужны никакие обещания, но я надеюсь, вы понимаете, что я не занимаюсь этим со всеми подряд. Даже если этот раз, с вами, будет единственным, я не забуду его до конца своих дней.