Пока священство дружно темнело ликами и недовольно супилось, настроение Великого государя понемногу начало выправляться: он даже позволил себе намек на язвительную улыбку, что не ускользнуло от внимания архипастыря Московского и вся Руси. Владыко Филипп, в отличие от других гостей в клобуках, лицо держал ровно-доброжелательное, но про себя все равно каждый раз страдальчески морщился при упоминании предшественника; еще он постоянно глядел на царя, тщась понять его замыслы и отношение к неоднозначным высказываниям среднего сына. Однако сорокалетний правитель выказывал один лишь отстраненный интерес, и едва ли не скуку — да и вообще, там, где отче Филипп учился правильно понимать людей и проникать в движения душ человеческих, Иоанн Васильевич запросто мог бы служить старшим наставником.

Уж больно хороши были его учителя: вспомнить хотя бы недоброй памяти князей Шуйских, преподавших юному Великому князю и его младшему брату Юрию массу весьма доходчивых уроков — с попутным голодом, холодом и пренебрежительными оскорблениями…

— Так же Макарий сказывал, что до него митрополиты сами проводили пасхалические расчеты, пользуясь математическим и астрономическим трактатом «Кирика диакона и доместика новгородского Антоньева монастыря учение, им же ведати человеку числа всех лет».

Труд сей был писан четыре века назад, и покуда не устарел, все было хорошо и благостно… И да, владыко, не объяснишь ли ты мне скудоумному, почему сей трактат не запретили, как тот же «Шестокрыл» — ведь разница меж ними невелика?

— Потому как книга сия колдовская, и приговор о ней принял во времена оны еще архиепископ Новгородский Геннадий.

Разве не сказывал тебе об этом инок Леванид, царевич?

Вместо ожидаемо замявшегося с ответом казанского владыки слово взял крепкий телом старец — архиерей Савватий, епископ Коломенский и Каширский. Который хоть и выглядел сурово-непреклонным, но вместо ожидаемого недовольства испытывал лишь задумчивый интерес: впрочем, застарелая неприязнь у него тоже чувствовалась. Вот только обращена оная была исключительно на архиепископа Германа, митрополита Филиппа и на соседствующего с ним Сергия, епископа Рязанского: все они были убежденными «иосифлянами[3]», в то время как сам Савватий негласно принадлежал к «нестяжателям[4]».

Тихая распря меж двумя этими внутренними течениями в Православной церкви началась еще во время правления Великого князя Московского Иоанна Великого, зародившись в спорах между Иосифом Волоцким[5], отстаивающим право монастырей на владение земельными угодьями и иным имуществом; и Нилом Сорским[6], который выступал против монастырских вотчин и нарочного накопления мирских богатств.