Опустила голову, прячась внутри широкого капюшона.

— Ешь, — приказал Ран Лавьер.

Она покачала головой.

— Я… больше не хочу.

Она не смотрела на него, боялась, что он прилюдно начнет мучить ее. Боялась посмотреть в зеленые глаза, которые умели причинять боль. Но аид не стал настаивать и просто положил перед ней тонкие кожаные перчатки.

— Тогда идем, нам пора ехать.

Над городом вставало солнце, расцвечивая мостовую длинными всполохами оранжевого света. Оникс постояла, рассматривая причудливую светотень.

Она любила смотреть, любила наблюдать течение жизни, свет и темноту окружающего ее мира. Ее душа тонко ощущала красоту, видела прекрасное в обыденном, и это ее умение позволяло Оникс никогда не скучать и не унывать.

Вот и сейчас ее сердце порадовалось, рассматривая утреннее солнце, разукрасившее город. Несмотря на весь ужас ее положения, девушка все еще радовалась такой малости, как новый день. Тяжелая рука легла ей на талию.

— О чем задумалась? — спросил аид.

— О том, как было бы прекрасно вздернуть тебя вон на той ветке, — задумчиво сказала Оникс. — Меня эта мысль почему-то очень порадовала.

— У тебя очень дерзкий язык, раяна, — тихо сказал он. — Пожалуй, мне придется снова тебя наказать.

Оникс подняла голову, глядя на него из глубины капюшона.

— Отольются кошке мышкины слезки, — тихо сказала она и пошла к лошади, где ее уже ждал блондин Гахар. Он хотел подсадить ее в седло, но Лавьер не позволил, отодвинул своего пса.

— Не трогай ее, — и сам усадил Оникс на лошадь. Его приказ можно было бы расценить как заботу о своих людях, но в его голосе скользнуло слишком много гнева.

Оникс сверху посмотрела на аида, который так и не убрал своей тяжелой ладони с ее ноги. Она демонстративно поморщилась, давая понять, насколько ей неприятно это прикосновение. Впрочем, так оно и было. И странно, аид убрал руку, только глаза его блеснули яростной зеленью.

Девушка плотнее закуталась в меховой плащ и отвернулась.

Какое ей дело до его ярости?

Через пару часов поселения исчезли и потянулись поля, иногда разбавленные полосами леса. С непривычки у Оникс болело тело, мышцы ныли, и она сжимала зубы, чтобы не всхлипывать. Плохо было как физически, так и душевно. Воспоминание о том, как она стояла обнаженная перед мужчиной, как он трогал ее тело, наполняло душу ненавистью. Оникс не знала, что можно так ненавидеть кого-то, ненавидеть и бояться.