Она словно оцепенела, услышав это.

– Ты выгнал нас. Взял на испуг. И бросил в одиночестве, когда сам жил в своем… – Она обвела рукой площадь, а потом выплюнула: – Дворце, а мы в это время едва сводили концы с концами и дрались за каждый пенс.

Это было правдой. И в то же время нет.

Как она сможет понять?

– Ты лгал нам, – продолжала она. Ветер трепал ее длинные волосы. – Ты… – «Господи». Ее голос дрогнул. Он думал, что не выдержит, если она заплачет. – Ты лгал мне, – сказала она, и эти слова прозвучали как гром, разрушая все вокруг. – И мы никогда не сможем начать сначала, ведь все, чем ты был – все, чем были мы, – все это никуда не денется.

И стереть это невозможно. И я должна тебя за это ненавидеть.

Пора было сказать ей, и он мог бы. Мог объяснить прямо тогда. Мог приступить к нелегкому делу – рассказать ей правду, объяснить, что произошло в ту давно прошедшую ночь. И этого могло хватить.

Да только она не закончила.

– И даже если бы я смогла простить мальчика, которым ты был, как насчет всего, что ты сделал, став мужчиной? Девон. Уит. Хэтти. Пять парней из Гардена – может, ты и не нажимал на спусковой крючок и не зажигал спичку, но они погибли по твоей вине.

Ты угрожал лишить нас средств к существованию. Угрожал нашему дому. – Она прищурилась, глядя на него. – Говоришь, ты изменился?

– Говоришь, стал лучше?

Значение имеет только одно – он причинил вред ей.

– Это не должно иметь значения. – Она понизила голос до шепота, как будто разговаривала сама с собой, а не с ним. – Не должно… и я должна ненавидеть тебя.

Он уцепился за это «должна», потянулся к ней, убеждая себя, что отпустит руку сразу же, как только она его оттолкнет.

Как только начнет вырываться.

Но она не стала вырываться.

– Кто я без этой ненависти? – прошептала она.

У него отчаянно заныло сердце.

– Кто ты без нее? – добавила она.

– Не знаю, – сказал он правду. – Но я хочу это знать. – Он прижался лбом к ее лбу, закрыл глаза и произнес слова, которые преследовали его каждый день с тех пор, как она ушла: – Прости меня.

Он никогда не говорил так искренне.

Они прильнули друг другу, и от поцелуя оба едва не задохнулись. Эвану показалось, что сейчас он вообще лишится воздуха.

Он притянул ее к себе, а она уже привстала на цыпочки, его пальцы нырнули ей в волосы, ее губы, полные, приоткрытые, прижались к его рту, дыхание и языки сплелись, пока они словно поглощали друг друга.

Это и был огонь, жаркий, ставший почти невыносимым. И несмотря на то, что она должна его ненавидеть, что бы она сейчас ни чувствовала, где бы они сейчас ни были – это не ненависть. Это что-то другое.

Эван мог бы справиться с этим другим, позволь она ему.