Вера хотела занять его стул, но Янис мягко, но сильно взял ее за руку повыше локтя и притянул к себе. Едва коснулся, смешанное чувство накатило на нее мгновенной обжигающей волной: и радости от того, что он наконец явился домой живой и невредимый; и злости, что заставил ее несколько часов не находить себе места. Она вдруг поняла, что такого страха еще никогда в жизни не испытывала. Пережив достаточно ужаса, думала, что ничего ее уже не напугает до такой степени, но этот страх был другой. Липкий, безотчетный. И бесконечный. Она боялась за него и, стараясь успокоиться, пила вино, пила ром, то и дело выходила на улицу, выкурила несколько сигарет, но не смогла отделаться от этого ощущения.

— Расслабься, Вера. Это я попаду в ад — с тобой будет все в порядке, — тихо засмеявшись, проговорил Майер.

Судя по всему, она не очень хорошо скрыла свои чувства.

— Ты смеешься? — Ее глубоко задел его ледяной сарказм.

— Тебе смешно? Меня чуть на кусочки не порезали, а ты смеешься... говоришь, будто я со свидания... Говорю, что места себе не нахожу, пока тебя нет, а ты снова ржешь...

— Последнего ты не говорила. Сейчас сказала. Спасибо, что переживаешь за меня, — и он снова засмеялся.

Но не над ней, как и заверял, и не над собой. Он, не сдержавшись, нервно рассмеялся, будучи уже не в состоянии выверять свое поведение. Вернувшись домой и выпив порцию алкоголя, призванного расслабить напряженные нервы, еще раз осознал, насколько близко Вера была от гибели. Прошла по самому краю, буквально по лезвию бритвы. С тем же равнодушием, с каким Зяба избавился от своих людей, он бы убил Веру. Он не собирался ее возвращать. Одно слово — и кусок железа остановил бы ее сердце.

— Какой? — с трудом спросил он.

— Пустой... бессердечный... Ты смеешься. Над людьми, над их чувствами. Ты правда такой? Неужели внутри у тебя ничего нет? Совсем ничего?

— Тебя же не это интересует. Спроси точнее. Если готова услышать ответ, — тихо сказал Янис, и что-то печальное, одинокое, запрятанное глубоко в себе, почудилось Вере в его глазах.

— Нет, Вера, меня совсем не терзает совесть, — тогда он ответил сам. — Совсем нет. Абсолютно. Мне все равно. Кстати, этих долбоклюев Зяба сам угробил. Мне не пришлось ничего делать. Давно уже не приходится...

— Потому что теперь слава идет впереди тебя...

— Да. Я похоронил отца, похоронил сестру... Я даже собаку свою похоронил, потому что какой-то урод прямо на моих глазах переехал ее на машине. Щенка. Овчаренка. Я больше не хочу никого хоронить и не готов принимать соболезнования. Я перегрызу глотку любому, кто посмеет навредить мне, моей семье, моим близким... — твердо говорил он, неотрывно глядя на нее. — Любого загрызу... кто просто подумает о том, чтобы навредить.

— Но я спрашивала тебя не про это. Я спрашивала, что ты чувствуешь.

— Что чувствую...