Матушку и Варю, сидевших подле Кошкина, она не удосужила и таким взглядом.

- Виноват, сударыня… - изобразил раскаяние Кошкин.

Чем дольше он сидел в этой гостиной, тем яснее для себя понимал: никакой свадьбы не будет. Размечтался. Никогда ему не следует забывать, кто он таков и откуда вышел. И если уж искать невесту, то ровню себе. А эта Дашенька была самой что ни на есть барышней - разговоры с нею нужно будет вести умные, чего он не умеет, и слова говорить красивые, которых он не знает.

И называть ее, очевидно, придется Дашенькой, а Кошкину плеваться хотелось от этих чудовищных уменьшительно-ласкательных слов. Он все не мог уразуметь, отчего девицы так любят коверкать нормальные человеческие имена?!

И сейчас эта Дашенька тиха и бледна, должно быть, из-за страха, что такое неотесанное чудовище, как он, и впрямь поведет ее под венец…

«Не бойся, Дашенька, - так и хотелось Кошкину подбодрить ее, - и даром ты мне не нужна, а со своею теткою и подавно».

Да и, в конце концов, он ведь не свататься приехал, а лишь в гости. Два часа позора - и он свободен. Зато Платону Алексеевичу не в чем будет его упрекнуть: он ведь попытался.

- …и на детей ваших никои привилегии не распространяются… - вслух рассуждала, меж тем, Авдотья Григорьевна. - Ну что ж… так ведь и Дашенька у нас только по батюшке, моему брату, принадлежит к благородному сословию. Ох, уж уговаривали мы его, уговаривали в свое время - нет, все равно женился на бескультурной мещанке. Может, если б пожил братец подольше, и вышел бы из Дашеньки толк, а так… - она презрительно поджала губы, - поговорка есть, знаете: можно девку забрать из села, а село из девки - никогда. Дашенька, ну что ты молчишь, как в рот воды набрала?! Скажи что-нибудь, не то гости подумают, что ты еще и немая!

И Дашенька, так и не посмев поднять глаза, принялась дрожащим, то и дело срывающимся на шепот голоском, рассказывать, какая хорошая сегодня погода.

Кошкин и рад был бы поговорить с девицей, но та со своей погодою будто зазубренный урок отвечала, а стоило ему попытаться поддержать беседу, так она и вовсе растерялась, побледнела пуще прежнего и умолкала. Еще и тетка поминутно шпыняла ее:

- Дашенька, что ты мямлишь, когда с тобою разговаривают!

- Дашенька, ты в окно-то выгляни: что ж «хорошая погода», когда духота такая стоит!

- Дашенька, сядь ровно, не горбись!

Кошкин отметил, что и Варя при тех словах тотчас выпрямилась, как ужаленная. Сестрица, была не робкого десятка, но и та дичилась грозной генеральши. В гостиной она не обронила ни слова, кажется, боясь вздохнуть лишний раз. Только смотрела на Дашеньку с такой жалостью, что к концу визита это уже становилось неприличным.