- Это была не просто смерть, это было убийство, ясно вам?! Тогда, десять лет назад, я на коленях умоляла вас наказать ее, а вы… вы ничего не сделали! Вы отпустили ее! И теперь вы смеете еще о чем-то просить? Меня?

- Простите, madame… Frau… - растерялся Кошкин, - но десять лет назад я даже в Петербурге еще не служил. Вы, очевидно, говорили с каким-то другим сыщиком…

Кажется, сказанное несколько ее отрезвило. Фройляйн поджала губы и молвила с необыкновенной горечью:

- Все вы одно племя… Не верю вам и не желаю ни о чем разговаривать. Можете арестовать меня, если угодно - мне все равно.

- Я понимаю вас и ваши чувства, - настаивал Кошкин, надеясь хоть чего-то от нее добиться, - но мне очень нужно знать, действительно ли Елизавета Шелихова ушла в монастырь? И в какой именно?…

- Не упоминайте при мне этого имени! - Она сдержалась, не повысила голоса, но иссушенное лицо начало немедленно покрываться красными пятнами. - Не упоминайте этого мерзкого имени - гореть ей в аду, как и ее дрянным дочерям! Это они загубили его, они во всем виноваты! Никто из этой проклятой семейки не понимал его - лишь я одна… потому они его и загубили…

Она дышала часто и глубоко, а потом вдруг повернулась к девочкам и грубо окрикнула:

Он резко отшатнулся к забору, чтобы с нею не столкнуться.

И, глядя этой женщине в спину, подумал, что не нужно было ему приходить сюда. Нужно было мчаться в Ермолино, потому как не хотелось даже думать, каково будет Светлане, если она встретится там с кем-то, подобным этой немке, и услышит эти проклятия лично…

И Кошкин поспешил на вокзал.

Светлана никогда не питала особенных симпатий к родовому гнезду своего мужа.

Она была-то в Ермолино раз пять от силы, всегда проездом: Павел не предлагал ей провести лето здесь, а Светлана и не настаивала, куда охотнее соглашаясь поехать на воды в Ессентуки, к примеру. Дом в Ермолино она находила старым и сырым, прислугу неисполнительной, да и от станции слишком долго добираться.

Сам же Павел частенько пропадал здесь неделями. Говорил, что едет проверять расходные книги, следить за сельскохозяйственными работами и заниматься прочими делами, Светлане, разумеется, не интересными. Она верила.

Впрочем, сейчас, украдкой поднимая глаза на мальчика лет семи - темноволосого, смуглого, с пронзительно-синими, как у Павла, глазами, - она поняла, что у нее нет обиды на мужа.

Вовсе нет. Напротив, ежели в результате его отлучек Господь дал жизнь прелестному ребенку, наверное, это того стоило. В конце концов, ведь все мужья изменяют женам. Ну, или почти все.

Светлана искренне считала Павла хорошим мужем. Он баловал ее иногда даже сверх меры, окружал заботой и ни на миг не давал почувствовать, что она у него не единственная.