То по Европам он ездил, потом, как растерял большую часть наследства, осел в Петербурге и кутил так, что дым коромыслом стоял… А она мальчика родила - славный мальчишка, привязался я к нему. Гостинцы возил, обещал в военное училище устроить, как подрастет. Но дела наши государственные, как вы понимаете, не позволяли мне долго сидеть на одном месте: пришлось уехать из России на полгода почти. Письма от нее приходили. Сперва хорошие… потом писать стала, что мужа ее за бесчинства выслали из Петербурга - что он с нею теперь живет. Что изводит он ее, и мочи уж нет терпеть.

А после вовсе никаких писем не стало.

Шувалов неожиданно и надолго замолчал, а Кошкин, хоть ему и было по-прежнему неловко, со смутной тревогой ждал, что он скажет дальше. Кажется, этот рассказ был не просто приступом ностальгии.

- Потом говорили, что упала она неудачно: головою ударилась. Насмерть. Но муж-то ее тоже недолго после этого прожил. - Шувалов повернулся и прямым холодным взглядом вдруг посмотрел в глаза Кошкину. - Нашли в канаве возле местного трактира. Напали на него, пьяного, ограбили и горло перерезали - так, по крайней мере, писали в газетах.

- А мальчик что же? - неожиданно для себя спросил Кошкин.

Спросил - и сам пожалел. Шувалов снова отвернулся к окну но, как ни странно, ему ответил.

- Мальчика я под опеку взял. Хороший мальчишка, ласковый… был. Как и обещал, устроил я его в военное училище - на службу, правда, он пойти не пожелал, так я ему в Петербурге хорошее место нашел. Невесту приглядел знатного рода, с состоянием… не пригодилась невеста. Влюбился он в девицу, молоденькую вертихвостку, дочку щелкопера какого-то. На ней и женился, никого не спросясь.

Чувствовал я… всегда знал, что доведет она его до беды.

Глядя на него со спины, Кошкин видел, как рука графа, которой он прежде легонько отодвигал портьеру, теперь сжалась в кулак, жестоко сминая ткань. Костяшки пальцев побелели. Впрочем, это оказалось единственным проявление чувств - в остальном Шувалов был как обычно спокоен.

Чего не скажешь о Кошкине. Как завороженный уставившись на сомкнутый кулак графа, он лихорадочно вдумывался в услышанное только что. Женился на вертихвостке, дочке щелкопера… Светлана говорила, что ее отец был редактором газеты… поместье в Ермолино… Кошкин никогда не видел Павла Раскатова живым, а по фотографиям ничего толком не разберешь, даже цвета глаз.

Но что, если они такого же пронзительно синего цвета, как у Шувалова?

Кошкин уже открыл рот, чтобы задать вопрос, но когда граф вновь повернулся к нему, пригвоздив к месту взглядом этих синих глаз, у него впервые мелькнула мысль, что Сибирь для Светланы - это, возможно, избавление и единственный способ вовсе остаться живой.