Покойный Адгемар, по слухам, только резал чужими руками, а травил сам, те же, кто на «ты» с отравой, на короткой ноге и с противоядиями.

– Я не ждала вас так рано, – быстро проговорила кагетка. – Надеюсь, Мухр’ука вас не разбудила?

– Могла бы и разбудить, раз уж нужно. Что было в мансае?

– Будь он сам по себе, мы бы обе еще спали.

– Разве? – мысли лисоньки занимало что-то другое. – Вы хорошо помните мою картину?

– Такое, пожалуй, забудешь!

Кто-то… надо думать, верная Мухр’ука, постарался – следы вчерашнего разгула исчезли, пахло и то не разлитым вином, а чем-то вроде полыни. С комнатой было все в порядке, за одним-единственным исключением. Роспись в нише уродовала нескладная долговязая фигура. Где-то едва намеченная, а где-то прорисованная до мельчайших подробностей, она, попирая все понятия о перспективе и прочих художественностях, вознеслась облезлой башкой выше не только дальних гор, но и занимавшего передний план рогатого Бакры. Вглядевшись, Матильда поняла, что непонятный урод сразу находится и перед козлом, и за ним. Четче всего вышли запястье, ноги – одна по отворот сапога, а другая по бедро, и шея, зато туловище с трудом проступало сквозь пропоровшего его рогача.

– Я не знаю, что с этим делать, – посетовала хозяйка. – Бакраны решат, что это Зло, и все начнется заново, а зарисовывать долго. Он слишком большой, и я не понимаю, откуда он взялся.

Матильда вгляделась, пытаясь припомнить стену, в которую летом ушли Алва с Валме. Фреска там была, но другая, к тому же испакостившая горы и небо фигура явно принадлежала не кагету.

– Мужчина, – начала с самого очевидного алатка. – Одет не по-кагетски и не по-горски, точнее не скажешь.

– Нога нарисована очень хорошо.

– Я бы сказала, слишком, – поморщилась Матильда: уходящая в никуда нога напоминала о Рыбке с ее презентами. – Лучше б голову нарисовали!

– Не могу вспомнить никого с такой осанкой. Писать по нему можно, краски ложатся… Видите птицу? Там было ухо, оно мне особенно не понравилось… Не само ухо, а то, что оно одно. У нас прежде был неприятный обычай, некоторые казароны его придерживаются до сих пор…

– Уши врагам рубили? Так и мы тоже.

– Не просто рубили – засаливали и хранили на льду, а это… Оно оказалось на облаке и было совсем как живое.

Птица – черный ворон – была не из лучших творений Этери, но какой спрос с художницы, обнаружившей на своей картине непонятное чучело? Принцесса поскребла ногтем сперва сапог, затем – козла. Козел соскребался, сапог – нет. Как подобный казус истолкует Премудрая, Матильда не представляла, но знамение выходило не из приятных. Этери думала так же.

– Если б только я нарисовала что-то другое, – вдохнула кагетка. – Скоро приедет тесть и с ним первая из Премудрых.