И явно не «справедливость» привела меня туда, где я была сейчас.

Мужчина чуть заметно поморщился.

— Какой же сильный у тебя заливной акцент… Тебе бы гораздо больше пошло говорить на ливанском диалекте арабского, а не на языке этих верблюжатников. Это сексуальнее… А еще тебе нужно думать о себе, Алёна, а не о других. Но ты так не умеешь, да? Знаешь, я уважаю русских женщин… честно. Не все из нас уважают. Многие считают вас доступными. Но я давно понял истину- ваша проблема в том, что в душе вы слишком добрые, мягкосердечные. Отсюда все ваши беды.

Я снова заставила себя поднять на него глаза. Чего же мне это стоило… Каждый наш зрительный контакт-настоящая пытка.

— Я не добрая и не мягкосердечная. Я плохая. Поверьте мне… Так что нет, это не про меня…

Он еще несколько минут прожигает меня глазами.

— Ильяс, зайди— приказывает мужчине чуть громче, так, что его слышат за дверью.

Потому что в ту же секунду в комнату входит тот самый чудак на букву «м», который гнал меня взашей в эту комнату.

— Тааль (араб. — подойди), — говорит он ему, не отрывая от меня взгляда.

Тот подходит к нему. Тигр тут же хватает его за руку, не разрывая нашего зрительного контакта. В следующую секунду я невольно вздрагиваю, потому что слышу ужасный, приглушенный хруст- это его палец хрустит. Сломанный палец. Мужик кричит и сгибается вдвое, при этом лицо моего «собеседника» совершенно непроницаемо, словно ничего не произошло. Я снова слышу хруст. Снова крик. Второй палец…

Не выдерживаю. Отворачиваюсь.

— Бикяффи (араб. — хватит), — шепчу тихо. Отчаянно.

Я понимаю, что он хочет, чтобы я это остановила. От моего слова сейчас все зависит.

— Рух (араб. — пошел вон), — выдает мужчина корчащемуся Ильясу.

Мы снова остаемся одни. Я глубоко дышу, чтобы не расклеиться и не зарыдать при нем. А так хочется… как давно не хотелось…

Снова встает и подходит ко мне. Снова трогает меня за лицо. Проводит костяшками по щеке и скуле.

— Я сделал ему больно, потому что он сделал больно тебе. Вот справедливость, Алёна. Радуйся, пока она действует в отношении тебя. Но все может измениться. Как только ты потеряешь свою ценность как заложница, дорогая Али Макдиси, никакой справедливости для тебя не будет. Ясно?

— Ясно. — тихо отвечаю я.

— Что Али Макдиси делает в Ливане? — тут же накидывается он на меня с вопросами, — Зачем он приезжал? У него есть какие-то дела с кем-то из наших политиков?

Вот здесь мне реально захотелось засмеяться. Серьезно? Али Макдиси- и политика?! О чем он? Он же пустой болван! Что он мог делать в Ливане? Тусоваться, конечно…

— У меня есть хорошая привычка, свойственная всем красивым женщинам, я не лезу в дела больших мужчин… — отвечаю я тихо на французском.