За окнами стоял ужасно жаркий день. Солнце ярко светило сквозь частые переплеты, отбрасывая перекрещивающиеся узоры на деревянный пол комнаты для аудиенций. Послеполуденный воздух стал теплым и влажным, как суп, и душным, словно в кухне.

Фортис дан Хофф, лорд-камергер, краснолицый и потеющий в своей отороченной мехом парадной мантии, с полудня пребывал во все более и более дурном настроении. Харлену Морроу, его заместителю по аудиенциям, было еще труднее – в дополнение к жаре ему приходилось бороться еще и со своим ужасом перед Хоффом. Оба они страдали – каждый по-своему, но, по крайней мере, сидя.

Майор Вест в вышитом парадном мундире обливался ручьями пота. Он стоял неподвижно, в одном и том же положении – заложив руки за спину и стиснув зубы – уже почти два часа. Стоял и слушал, как лорд Хофф ворчит, рычит и кричит в свое удовольствие на просителей и на всех прочих, попавших в поле его зрения. Не в первый раз за этот вечер Вест страстно желал оказаться в парке – лежать под деревом с бокалом чего-нибудь покрепче. Или укрыться под каким-нибудь ледником. Где угодно, только не здесь.

Нести стражу во время этих кошмарных приемов – не самая приятная из обязанностей Веста, но могло быть и хуже. Майор думал о восьми солдатах, что стояли вдоль стен в полной амуниции. Он постоянно ждал, что вот-вот один из воинов сомлеет и с грохотом рухнет на пол, словно полный тарелок буфет, чем вызовет величайшее недовольство лорд-камергера. Но пока всем как-то удавалось держаться прямо.

– Почему в этой растреклятой комнате вечно неподходящая температура? – пожелал знать Хофф, словно жара оскорбляла его лично. – Полгода в ней слишком жарко, полгода – слишком холодно! Здесь нет воздуха, совершенно нет воздуха! Почему окна не открываются? Почему мы не можем заседать в более просторном помещении?

– Э‐э… – смущенно выдавил заместитель, сдвигая очки вверх по мокрому от пота носу.

 – Просьбы об аудиенциях всегда рассматривались именно здесь, милорд. – Он замялся под грозным взглядом своего начальника. – Э‐э… я думаю, такова, э‐э… традиция.

– Я и сам это знаю, болван! – рявкнул Хофф, лицо которого побагровело от жары и злости. – Разве здесь кто-нибудь спрашивал твоего дурацкого мнения?

– Да-да, то есть нет, конечно нет, – заикаясь, проговорил заместитель, – то есть я хочу сказать, вы совершенно правы, милорд…

Хофф сдвинул брови, покачал головой и обвел взглядом комнату в поисках чего-то, на что еще можно излить раздражение.

– Сколько еще нам предстоит сегодня терпеть?

– Э‐э… еще четверых, ваша милость.

– Черт побери! – прогремел камергер, ерзая в своем огромном кресле и оттягивая отороченный мехом воротник, чтобы впустить под одежду немного воздуха.