– Ингрид закрутила остатки коньяка водоворотом, на манер советских пионеров, распивавших портвейн в пионерских лагерях. – За то, чтобы они все сдохли!

Бутылки хватило на два глотка. Пить дорогой коньяк, как портвейн в подворотне, пошло, но иногда надо. Иностранцам не понять душу пионера, даже если он не совсем юный. Потому что пионер всегда готов. К чему угодно. Когда угодно.

Ингрид расслабилась, икнула и плюхнулась на кухонный стул.

– Могу рассчитывать на чашечку кофе? – спросила она, подперев щеку кулачком.

– В нашем заведении кофий не держим-с, мадемуазель, только чай.

Изволите-с?

– Ну, почему, куда ни придешь – угостят свежезаваренным кофе. А у любимой подруги – травяные помои. Вот почему так?

– Ты же сама сказала: жить трудно.

Ингрид безнадежно вздохнула:

Варвара включила электрический чайник.

– Лучший дарджилинг, между прочим.

– Мне бы сейчас худшую арабику.

– Пришла в гости – терпи привычки хозяев. Кому ты направила такое бодрящее пожелание?

– Всем им, этим животным.

Наверное, ночью Ингрид пережила катастрофу. Они случались с ней регулярно. Чтобы подобраться к красному браслетику, надо было выпустить из подруги скопившийся пар.

– Крепко поссорилась с ним? – аккуратно спросила Варвара.

На всякий случай называть наиболее вероятного кандидата она не стала. Ингрид заводила несколько романов сразу. Чтобы не терять времени. С кем именно произошла катастрофа, лучше не гадать.

– Нет, не поссорилась. Прокляла и вырвала из сердца. – Тут Ингрид сделала жест, на который ее вдохновили остатки коньяка: будто срубила ножиком колосья.

Варвара сполоснула чайник кипятком, насыпала заварки и залила до самой крышки. Чайник был большой.

Чтобы пить не разбавляя. Из семейных рассказов она знала, что такое чай «по-ленинградски»: когда заварку на донышке заливают чашкой кипятка. Пусть такой чай навсегда останется в прошлом. В рассказах бабушки о том, как пережили блокаду. Варвара помнила все, но предпочитала крепкий. Надо было применять дипломатию.

– За что такая жестокость?

– За что? – переспросила Ингрид голосом, предвещающим бурю. – Сейчас узнаешь, за что… Через час, как мы с тобой были у него, я подумала вернуться, поддержать человека, в горе, так сказать.

Сказать слова утешение, похлопать по плечику, утереть слезки. Все-таки не каждый день театр теряет звезду, а главный режиссер – любовницу.

Сомнений не осталось: катастрофа стряслась с Мукомоловым. С чего бы вдруг? Ингрид знала, что Торчак его любовница, и не ревновала. Своим мужчинам она давала столько свободы, сколько те могли осилить. Чтобы потом расставаться трагически и забывать на следующий день.

– Мукомолов от горя нахамил тебе?

– Если бы! Дала бы ему по морде, и занялись бы любовью на столе.