— Да что ж вы со мной делаете⁈ — пропыхтел домовой. — Что, Мечников, обещания для тебя — пустой звук? Умру же сейчас… Подыхаю!

— Никодим! — прокричал я. — Что происходит? Я ведь просил — отделить Доброхота, дать ему свободу!

— Я именно так знаки и начертил, — произнёс жрец. — Он не должен испытывать никаких мучений. Странно, что проклятье устроило такую отдачу. Клянусь, Алексей Александрович, я впервые с таким сталкиваюсь!

Рядом со мной рухнула книжная полка. Около дяди слетела с петель дверь. Полы трещали, потолок в нескольких местах просел. И в таких условиях мы должны продержаться тридцать минут? Как бы нас этот дом напоследок не похоронил!

Я прополз между падающими досками к домовому, который уже сполз с кресла и рухнул на пол, обхватив маленькими ручонками свою грудную клетку. Хоть нас с ним ничего и не связывало, мне хотелось помочь ему. И плевать на алхимический справочник Парацельса! Я просто не могу позволить ему умереть после того, как пообещал сделать обратное!

— Доброхот, что чувствуешь? — спросил я. — Опиши подробнее, постарайся.

— Дышать не могу, Мечников… — пыхтел домовой. — Чувство… Будто сейчас грудь разорвёт. Рука левая отнялась, кость горит вон та… Которая за рукой… Сука, да как её звать-то⁈

— Лопатка? — уточнил я.

— Да, она самая, — кивнул он и вновь сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с болью.

Быть того не может… Это что же получается, у домового чёртов инфаркт⁈

— Алексей Александрович, только не говорите, что у Доброхота проявилась какая-то болезнь? — прикрывая голову от летящих во все стороны щепок, спросил Никодим.

Кажется, осознание произошедшего его не на шутку испугало. Вопрос только в том — почему?

— Похоже, у него такое же тело, как и у любого живого человека, — объяснил я. — Знаю, что звучит странно, но… Кажется, у домового серьёзные проблемы с сердцем.

— Этого я и боялся… — вздохнул Никодим.

— Чего? Инфаркта у домового⁈ — воскликнул Олег. — Я уже ничего не понимаю!

— Это необычное проклятье, господа, — заключил жрец. — Это — живое проклятье. Оно имеет свою волю и привязывается к живым существам. Поэтому домовой и состоит из плоти и крови. Он — не дух. Он — порождение живого проклятья.

— Так и что из этого следует? — спросил я.

— Как только проклятье покинет дом, оно может засесть в ком-то из присутствующих в виде недугов, — произнёс Никодим. — Я не уверен… Мне об этом рассказывали ещё в духовной семинарии. Всего один раз. Но похоже, что прямо сейчас проклятье пытается извести домового. Не спасём его — и весь ритуал пойдёт коту под хвост.

А если учесть, что раньше домовой был связующим звеном между домом и проклятьем, сложно даже представить, что произойдёт после его смерти. Суть я уже уловил. Нечто подобное я находил в трактате Асклепия.