Пошто шумитя?

Оторвавшись от агонизирующего тела Морожина — у того было жутко, до шейного столба, вспорото горло, — староста шагнул к старухе:

— Баушка, бля! Я вам сколько раз говорил: не входить в комнату, где я, не постучавшись!

— Ко-остя!! — бабка увидела содрогающееся тело Морожина, чёрное от крови покрывало на диване и расползающуюся по полу тёмную лужу.

— Стучать надо когда входишь! — рявкнул Дьявол, одной рукой вырывая у старухи стаканчик со свечой, а второй рукой хватая её за шиворот…

— Мундель! Сергей Петрович! — гаркнул староста, пройдя в большую жилую комнату дома.

— Здесь я… — отозвался напряжённый голос из-за большой, облицованной кафелем печи. Там, в закутке, дрожал свет масляного светильника. Журналист, по обыкновению, что-то читал. Или делал вид что читает.

— Сюда иди. Поможешь. Эта… половик вон возьми, и полиэтилен. Завернём.

Ничего не переспрашивая, журналист просунулся из своего закутка, пополз на четвереньках в угол комнаты, где в мятых рулонах стоял мутный полиэтилен, снятый с теплицы. Из тёмного проёма комнаты послышалось детское всхлипывание.

— Галя, девчонка пусть заткнётся!

— Тихо, тихо, Верочка, успокойся, всё хорошо, всё хорошо, мама рядом… — послышался шепот.

Ушли. Мундель тащил с собой рулон полиэтилена.

Снова скрипнула дверь, вошёл Борис Андреич.

— Берёшь воду, тряпку. И замываешь там всё. Внятно?

— Морожин сегодня приходил, потом ушёл, ты видела. Внятно?

— Бабка… Да, бабка скончалась. Под утро, дура, полезла в подпол — и навернулась с лестницы. ПонялА?

— Мэгги, слушай… — голос Надьки был просительным, — Ты б поговорила с БорисАндреичем?..

День закончился, устраивались спать. В доме было тесно, — к бабке, хозяйке дома, заселились дальние родственники из-под Мувска, радикально потеснив девушек. Теперь они ютились в сенях, где пока ещё не было холодно, на широкой жёсткой лежанке.

Спали вместе, укрываясь бабкиным стареньким одеялом, скроенным из разноцветных байковых и фетровых лоскутков. Бог знает, где, из каких запасников бабка извлекла это пахнущее нафталином и затхлостью древнее изделие, сотворённое явно в эпоху, когда не знали не только синтепона, но и простые шерстяные одеяла были в дефиците. Рассматривая ручные стежки на швах, скреплявших лоскуты, да ещё в несколько слоёв, Мэгги только фыркнула, представляя сколько сил и главное времени ушло на то, чтобы сотворить это чудо деревенской утвари; и сколько поколений бабкиных родственников совокуплялось, росло и выходило в мир из-под этого древнего одеяла. Чёрт побери, оно ж поди ровесник Батьки Махно, а то и старше!

Но делать было нечего.