Как у модератора ранее на каком-нибудь ресурсе, хы! Ну и… чо-то давно его не видно! Зовём, звоним… ну, будем считать, что часть его полномочий мы временно у него позаимствовали. Для пользы дела. И «забанили» этого субъекта! Он не узнает, а стало быть и в претензии не будет. И эта… ерунду всякую не думай. Я ведь знаю, знаю твои адвокатские мысли-то. Что — пострелять тут нас, и вообще никто не узнает?.. Эх, Веня… Глупости. С нами ты теперь. С нами. Насовсем.

Юрист не отвечал, но и не уходил.

— Ну чо, дорежешь его?

— А, ну смотри, как знаешь. Погодь нас, сейчас мы… Подожди вон. С Мэгги, за домом. Сейчас мы, с Витькой…

Рома уже почти не дышал; только время от времени в груди что-то всхрапывало, грудь судорожно поднималась, и потом медленно, короткими толчками опускалась. Глаза у него были теперь зажмурены, на лице написано страдание.

Хронов уже обыскал его; разрезав пряжку, стащил с его талии широкий матерчатый, весь теперь измазанный кровью, и в одном месте даже пробитый пулей, пояс со множеством кармашков.

— Гляди, это… Борис Андреич! Как ты и говорил — золото! Вы, то есть.

— Ну так… — староста принял у него из рук тяжёленький пояс, взвесил его на руке, довольно улыбнулся.

— Хы, не помогло от пули-та! — Витька ткнул пальцем в окровавленную дырку.

— …это хорошо, это хорошо! Куда ж по нынешним временам атаману да без золотого запасу! А здесь много! Богатый Буратина. Был. Только дурак. Пистолет взял? — староста достал из кармана полиэтиленовый чёрный пакет, и сунул туда пояс, повесил пакет себе на предплечье.

— У меня! — Хронов с готовностью хлопнул себя по боку.

— Пусть у тебя и будет. Не свети только без необходимости. Ещё что было у него?

— Не. Пояс только! — Хронов, конечно же, умолчал о стопочке новеньких стодолларовых купюр, изъятых незаметно им у умирающего в свою пользу, как и о золотой цепочке «с гимнастом», и о золотой же печатке с пальца.

— Ну, давай тогда. В тот погреб. Бери за ту ногу, я за эту возьму.

— Да пускай. Ну, взяли.

Подтащили к обвалившемуся погребу, столкнули в дыру. Пока Хронов в ту же дыру кидал обломки гнилых досок и всякий хлам, стоявший рядом Артист выдал эпитафию на смерть Мувского предпринимателя, только что «передавшего» ему свой «золотой запас»:

— Дурак был и сластолюбец. И ИДЕИ в жизни не имел, кроме как грести под себя. За что и подох. Туда ему и дорога.

Когда все вчетвером выходили с участка, на улице их, как оказалось, ждал журналист Муйский. Как всегда, с потёртым портфелем, в котором он носил обрез Биннельки, он настороженно озирался в наступающих сумерках.

— И ты здесь… — проворчал юрист.

— Нашумели… — не глядя на юриста, обратился к старосте журналист и политтехнолог, — Борис Андреич! Нашумели, говорю. Выстрелы, небось, вся деревня слышала.