Стивен стоял посреди дорожки, смотрел вслед тощей нелепой фигуре в трикотажных штанах, стоял долго, до тех пор пока не подошел к нему давешний больной бомж и не приблизил к его лицу свою кошмарную раздутую рожу:

— Слышь, мужик, у тебя рубликов трех не найдется? Очень надо, тут видишь, какое дело, как раз трех рубликов не хватает.

Уснуть в самолете было невозможно. По радио без конца что-то объявляли. После зон гранулентности и товаров "Аэрошопа" опять стали разносить напитки. Толстый сосед перегнулся через Машу и принялся на ломаном английском умолять католическую монахиню, чтобы она взяла ему пива.

— Вы же сами можете взять, — ответила монахиня по-русски.

— В одни руки мало дают.

— Вам вполне достаточно. Вы перед этим водку пили. Нельзя смешивать.

— А ты откуда знаешь? — оскалился толстый и выругался в очередной раз, негромко, но отчетливо и совсем уж грязно. Монахиня вспыхнула, но сделала вид, что ничего не слышала.

Маша слегка дернулась и даже открыла рот, чтобы потребовать у толстяка извинений перед монахиней, но сдержалась, понимая, что в ответ прозвучит только очередная порция матерщины, и вообще не следует привлекать к себе внимание.

— Слышь, ну е-кэ-лэ-мэ-нэ, может, возьмешь пивка, а?

— Только если вы извинитесь и больше не будете материться, — сказала Маша.

Толстяк часто, удивленно заморгал и спросил с искренним недоумением:

— А я что, блин, нецензурно выражаюсь, да?

— Да, молодой человек, — тяжело вздохнула монахиня, — вы постоянно сквернословите, даже когда спите.

— Че, правда, что ли? — Он повертел головой, глядя то на монахиню, то на Машу.

Телега между тем оказалась рядом, стюардесса спросила, кто что будет пить.

— Ну возьми пивка, а? — взмолился толстяк, почти касаясь мокрыми губами Машиного уха.

— Не надо, деточка, он тогда будет себя вести совсем неприлично, — предупредила монахиня.

— Неприличней уже некуда, — громко заметил сосед сзади.

— Таких просто нельзя на борт пускать. А если уж пустили, то выдавать парашют и высаживать из самолета, — откликнулся сосед спереди.

— Высаживать, но парашюта не давать! — уточнила Маша.

Толстяк разразился такой длинной и звонкой матерной тирадой, что им занялась стюардесса, пригрозила штрафом, он наконец затих, залпом осушил свою законную банку пива и через несколько минут уснул. Во сне он храпел, подергивал ногой и ругался. Глаза его оставались приоткрытыми. Маше вдруг почудилось, что он потихоньку наблюдает за ней из-под опущенных век.