Считай, даром отдал, да еще и приплатить готов был, чтоб только забрали ее.

– Человек знатный. Он прислужника своего ко мне прислал. Обо мне же слава по всей земле идет, и каждый знает, что лучший товар…

– Хватит себя нахваливать, – оборвал я его. – Где она?

– В Итиле она. В Хазарской столице. Ее же большой человек, телохранитель самого кагана Хазарского, себе забрал, – ответил Ильяс и вздохнул. – Ох, и намается он с ней.

– Значит, в Итиле она?

– Если жива еще. У них непокорных женщин не жалуют. Враз шкуру спустят, – сказал он злорадно, но тут же пожалел об этом.

Лопнула кожа на моем кулаке от крепкого удара, а Косоглазый еще и щербатым сделался.

Выплюнул зуб выбитый, сукровицу проглотил и расплакался вдруг.

– За что ты меня? – говорит. – Я же и тебя, и ее кормил-поил и не обижал вовсе.

– Нужна бы нам была твоя забота, если бы мы вольными были, – сказал я и костяшку окровавленную пососал.

Тут смотрю: бугай зашевелился, в себя приходить начал, я его еще раз по лбу огрел, он и успокоился.

– Не бей его, – взмолился Ильяс. – Что хочешь у меня проси, только его не бей.

– Просить тебя ни о чем не буду, а что мое по праву, ты и так вернешь, – сказал я.

 – Где золото мое? Где камень самоцветный?

– Отдам, отдам, – закивал торговец. – Здесь все, вон в той шкатулке спрятано.

Открыл я шкатулку, достал кошель, на вес попробовал.

– Что-то легок он больно, – говорю.

– Так ведь расходы, – ответил Ильяс. – Опять же Искандеру пришлось заплатить…

– Ладно, – решил я. – Больше требовать с тебя не стану. Ты же и впрямь меня зиму целую кормил.

Раскрыл я кошель, убедился, что рубин на месте.

– Слеза Аллаха, говоришь?

– Это я так, – покосился на меня Ильяс, – чтобы красивее было.

– Кровавая слеза у твоего бога.

Связал я его покрывалами покрепче, кляп из тряпок сделал да в рот ему забил, чтоб он до поры шум не поднял. Небось, когда дружок его в чувства придет, развяжет. Вышел из домины постылой и, таясь, словно тать, с базара невольничьего уйти поспешил.

На выходе сторож меня остановил.

– Уходишь? – спрашивает.

– Да хранит тебя Аллах.

– Вот, – протянул я ему несколько золотых. – Это детям твоим на гостинцы.

Поблагодарил меня старик и показал, в какой стороне причал. Простились мы, и я по улочкам кривеньким побежал.

Добежал до пристани, смотрю – ладья на волнах качается. Спустили ее на воду, значит, поутру кто-то в путь дальний собирается. Мне это на руку. Выбраться из Булгара надобно, пока Ильяс тревогу не поднял, а там уж раздумывать будем, как мне до Итиля добираться.

А с реки ветер холодный, кажется, что всю душу выдует. Не позавидуешь кормчему, который добро на ладье остался охранять. Укутался он, возле рулевого весла прилег, дремать пытается, но разве в такой холодрыге уснешь? Вот и ворочается да ругается тихонько.