Будет надеяться, что брат услышит его плач, восстанет от вечного сна, поднимется над горою мертвяков, обрадуется нежданной встрече и… простит. Простит Ярополка за то, что не имеет прощения.

А пока копошатся во рву люди, лопатами суглинок ковыряют, поднимают в плетеных корзинах землю на вал. Серьезно отец к осаде готовится, решил из Овруча твердыню неприступную сделать.

Мы надо рвом стоим, и все я никак не могу вперед шагнуть да в град войти. Боязно мне. Оттого и знобит и в руках дрожь мелкая.

– Ты чего, Добрыня, остановился-то? – это Ярун ко мне подошел.

Он был первым из старых друзей, кого я на родной земле встретил.

Мы под вечер до реки граничной добрались. Постарались тихонько на родной берег перебраться. Но стоило нам с Любавой через Ирпень переправиться да в сухое переодеться, как тут же из лесу на нас двое граничников выскочили. Ребята молодые, но сразу видно – хваткие. Плащи на них зеленые. Наши. Древлянские. У одного топор на рукоять длинную насажен, у другого – палица железом окована. Первый сбоку зашел, а второй наперерез коню моему шустро кинулся.

– Что это за невидаль нам с Полянского берега занесло? – крикнул шустрый и схватил за узду моего жеребца.

– Ты ручонки-то убери, – сказал я ему и навершие меча в кулаке сжал. – Не ровен час, взбрыкнет коник, так зубов не досчитаешься. Он у меня дерганый, особенно после купания. Вишь, фыркает. Это значит, что ты ему не слишком по норову пришелся.

– Да ладно уж, – сказал паренек, – и не таких норовистых обламывали, – но руку все же отдернул.

– Вы кто такие будете? – спросил второй граничник, возрастом постарше. – Чего в землю нашу приперлись?

– Ну, положим, что земля это такая же ваша, как и моя.

– Что-то не разберем никак, – хмыкнул тот да топор свой поправил, чтоб плечо не тер.

– А баба? – вновь подал голос шустрый.

– Кому баба, а кому мужнина жена, – сказала Любава. – Я Микулы-огнищанина дочка. Слыхал про такого?

– Про Микулу слыхал. Даже видел однажды, а вот о дочке его…

– Это что же получается? – снова встрял старший. – Ты Любава, что ли?

– Ну, слава тебе, Даждьбоже! Хоть один про меня знает.

– Погоди, – почесал в затылке граничник. – Выходит, что ты Добрыне нашему женой доводишься?

– Выходит, что так, – сказал я.

– Понятно, – разулыбался отрок. – А ты тогда кто? – спросил он меня.

– Так ведь, – пожал я плечами, – я он и есть.

– Ой, не могу! – Шустрый паренек палицу из рук выронил, за живот схватился и залился громким смехом. – Ой, смотрите, люди добрые, как меня, горемычного, обмануть хотят! Ой, да что же у меня на лбу написано, что я дурачок непутевый?

– Чего это он разошелся? – спросил я старшего.

Тот в ответ на меня недоверчиво покосился и топор с плеча снял.