– Не бойся, никто тебя кусать не собирается, проходи сюда.

– Иду, маменька, – и Преслава сделала несколько робких шажков по горнице.

Подошла к ней Любава, оглядела с ног до головы, ладонь на живот молодой княжне положила. Преслава сперва отстраниться хотела, но увидела, что Ольга кивнула ей одобрительно, и позволила жене моей себя ощупать.

– Что ж ты худющая такая, девонька моя? – улыбнулась Любава.

Ничего ей Преслава не ответила, лишь покраснела густо.

– Ничего, – сказала Ольга, – подкормим. Лишь бы у нее все хорошо было.

– Это мы постараемся, – Любава поманила княжну к столу.

 – Давай-ка сюда, Преславушка. Скидывай телогрею*, она тебе сейчас помехой будет.

* Телогрея – женское платье, застегнутое донизу на 16 пуговиц, рукава длинные, с проймами, по подолу телогреи пришивалась опушка. Телогреи были зимние и летние.

– Да как же это? – Преслава еще сильней покраснела да на меня взглянула украдкой.

– Ты Добрына не стесняйся. Он и не такое видел, – усмехнулась Ольга.

– И то не испугался, – добавила Любава и княгине Киевской подмигнула многозначительно.

Тут и мне черед смутиться пришел.

– Ох, и язва ты, Любава, – рассмеялась Ольга.

 – Малуша, помоги с княжны покровы снять.

Сняли с Преславы плат бабий, потом косынку шелковую, одежи просторные, жемчугом расшитые, через голову стянули, рубаху красную спустили, и увидел я, что права Любава – рано еще этой девочке худенькой о материнстве думать. Ей бы самой возле мамкиного подола подрастать, а она уже мужнина жена. И не верится теперь, что мы с Любавой такими же были, когда впервые на сеновале у отца ее, Микулы-огнищанина, нас любовь закружила.

– Чего глаза-то вытаращил? – шепнула мне Любава.

И верно. Стою, как дурак какой-то, ворона охоляпил – едва не придушил совсем, а передо мной девчонка телешом от холода ежится. Даже неловко стало.

– Залазь на стол, – жена княжной распоряжается. – Да на спину укладывайся. Замерзла?

– Да, – кивнула Преслава и на столешницу вскарабкалась, промеж мешка с просом и вороном.

– Потерпи немного, вскорости тебе жарко станет.

Любава яичко подхватила, перед носом вороньим закрутила его волчком, над птицей нагнулась и зашептала что-то быстро-быстро. Ворон в моих руках затих, прижался грудью к столешне и затрясся мелко, будто озяб.

Вертится яйцо белое, уставилась на него птица черная, даже глаза мигать перестали.

– Отпускай, Добрыня, – жена мне тихонечко.

Я пальцы разжал, а ворон сидит и не шелохнется. Смотрю: у Любавы уже нож в руках.

– Посторонись, – говорит.

Схватила птицу за голову и острием ей в глаза быстро сунула. Ослеп ворон в один миг, но словно и не заметил этого – сидит, будто завороженный, и клювом не ведет, только кровь по перьям потекла.

– Отойди подальше, – велит мне жена.