– Тише, тише, Полкан, – уговаривал отрок кобеля.

– Что тут у тебя, Мирослав? – спросил я.

– Да вот, боярин, люди ждут, а этот, – кивнул он на пса, – никак их на двор не пускает.

– Ну, у него работа такая, – заступился я за Полкана. – Пока солнышко не взошло, он на дворе за хозяина.

– Так уберете вы кабыздоха али нет?! – из-за ворот окрик послышался.

– Чего надо-то? – выглянул я на улицу.

В зябком полумраке смутно вырисовывались три неясные фигуры. Двое в шишаках остроконечных, копья над ними топорщатся, рослые и статные. Сразу видно, что из гридней. А между ними еще один человек: роста невеликого, одет в сермяжку неброскую, руки за спину заложены, а на голове странное что-то – на волосы растрепанные не похоже, да и на шапку тоже, впотьмах сразу и не разглядеть.

– Здоровы ли, молодцы? – поприветствовал я ратников.

– И тебе здоровья, Добрын, – отозвался один из ратников.

– Вот, боярин, – сказал второй. – Княгиня велела тебе полонянина на руки сдать. Примешь?

А у меня отчего-то сердце сжалось. Замерло на миг, словно с ритма сбилось, постояло немного и… снова застучало.

– Да, – сказал я поспешно.

 – Конечно, приму.

– И еще матушка передать велела, что слово свое крепко держит.

Развернулись ратники и в темноте сгинули.

– Претичу от меня кланяйтесь, – крикнул я им вслед, а сам осторожно к полонянину подступил.

Понял я, почему мне странной шапка на нем показалась. Вовсе не шапка это была, а мешок холщовый. И мешок этот голову и лицо человека закрывал, и на шее веревкой стягивался.

– Так ведь и задушить недолго, – прошептал я и трясущимися руками принялся узел на веревке развязывать. – Ты потерпи только, – приговаривал, – сейчас я… сейчас…

А узел тугой да хитрый, все никак не поддается.

Нож бы мне, так я бы его махом, но нет ножа. Потому и ломаю ногти, а пальцы, как назло, слушаться отказываются. От волнения это, видимо. И одна мысль меня буравит: «Почему он молчит? Почему молчит?»

Наконец-то ослаб узел, неподатливая веревка послушной стала. Потянул ее на себя, осторожно распустил, мешок вверх поднял и понял, почему он все время молчал – во рту кляп забит – тряпка грязная.

Он ртом задышал тяжело, а потом просипел простуженно:

– Руки развяжи… свело… сил никаких нет…

– Сейчас, – я ему за спину забежал, а там опять веревка.

– Мирослав! – кричу. – Бросай кобеля! Ножик тащи!

– У меня с собой, – мальчишка в ответ. – Я его на всякий случай взял, когда на стук выскочил. Забоялся, что могут лихие люди наведаться, – и здоровенный кухонный тесак мне протягивает.

– За калиткой он. Сюда не достанет.

– Хорошо, – говорю. – Справный ратник из тебя выйдет, коли сразу цену оружию понял, – а сам лезвием, да по веревке. – И ножик у тебя точеный.