При этом Великий князь Михаил уже смирился, что его личная бригада не сможет принять участие в войне против японцев, ибо с этим делом требуется покончить раньше, чем его личные бойцовые остроухие будут готовы принять участие в настоящем бою.

И вот, наконец, закончив все организационные мероприятия, будущий император, которого немного отпустил «инстинкт наседки», созрел для дальнейших «движений» на политическом поприще. Так уж получилось, что вместо спешной переброски 3-й армии на север к Мукдену, японскому командованию пришлось срочно озаботиться передислокацией 4-й армии на юг, чтобы нерушимой стеной встать перед Цзиньчжоуским перешейком – именно с этого рубежа маршал Ояма мог ожидать самодеблокирующего удара объединенной группировки остатков Артурского гарнизона и моей армии.

При этом у Куропаткина создалось двойное (260 тысяч против 130) преимущество над основной группировкой японской армии в Маньчжурии, но этот муфлон только вяло почесывался в интимном месте, явно не собираясь предпринимать активных действий. У меня даже возникло опасение, что если мы с Михаилом еще немного промедлим со своим вмешательством, то этот апологет заманивания врага вглубь русской территории встрепенется и прикажет своей армии отступать до самой Читы. И это не напрасные опасения. Ведь и в нашем прошлом задача победы Японской империи в этой войне не решалась иначе, кроме как игрой в поддавки.

Для набега (иначе это мероприятие не назовешь) на штаб Маньчжурской армии в качестве силового обеспечения я взял разведбатальон капитана Коломийцева. В личной свите у меня состояли Кобра, Дима-колдун, Матильда и Профессор, а Великий князь Михаил Александрович с рескриптом своего брата о назначении себя верховным представителем по всем военным делам против японцев был вещью в себе, ибо против брата царя с такой бумагой в руках «не пляшет» даже всемогущий до недавнего времени министр Витте.

Операция была спланирована по всем правилам военной науки, когда в тихий послеобеденный час раскрылись порталы и здание штаба оказалось окружено приземистыми рычащими аппаратами и гикающими и улюлюкающими дикими всадницами в мохнатых папахах. Мы с Михаилом, как и прочая наша свита, выдвинулись к штабу Маньчжурской армии верхами, сидя в седлах великолепных дестрие. Под Димой-колдуном, кстати, был все тот же вороной жеребец, с которым тот подружился еще в самом начале наших приключений. Некогда рыхлый и немного неуклюжий мальчик теперь сидел в седле ловко, как заправский наездник, а жеребец, привыкший к невероятной тяжести одоспешенного рыцаря, даже не чувствовал его вес на своей спине. У самого крыльца мы спешились, небрежным жестом бросив поводья остававшимся в седлах амазонкам, и вошли внутрь штаба.