– Кто те двое? – Мякиня ждала ответа от младшей сестры, только что вошедшей в кабинет. Сведенные к переносице брови, напряженные руки на поручнях кресла и неприкрытое недовольство на лице настоятельницы заставили Добрю втянуть голову в плечи.

Теперь няньку царевны трудно было узнать. Вместо платья из мягкой ткани, меховой душегрейки и накрахмаленного фартука, просторный балахон из серого сукна. На голове поверх платка, прячущего волосы, второй, тяжелый, расшитый черными атласными лентами и бисером, с приподнятой надо лбом жесткой складкой, которая делала наставницу солиднее и выше ростом.

Добря прижимала к себе книгу и ступал робко. Ношу на стол не положила, а уронила – не совладала с трясущимися руками.

– Вот, здесь все написано. Сама принимала.

– Тебе было велено книгу держать в моем кабинете, а не где-то там у центральных врат. Не дай Всевышний, кто прочтет ее, – Мякиня сверлила взглядом сестру. Та же, наоборот, глаза опустила, смиренно сложив на животе руки.

Ох, как права была настоятельница!

Хоть и прятала Добря записи, как ей казалось, надежно, но все равно не уследила. По свежему запаху воска заместительница наставницы догадалась, что совсем недавно кто-то чужой находился в ее комнате и доставал из тайника книгу – плашка над нишей до конца не задвинулась. Но как об этом рассказать сестре? Не лучше ли сначала проследить, кто из обитателей монастыря наведывается в секретное место?

– И встречать одаренных следовало самой, а не перепоручать важное дело воспитаннице, – Мякиня от досады хлопнула ладонью по столешнице. Сестра втянула голову в плечи.

– Так не успевала я. То одно, то другое, – торопясь оправдаться, Добря, в противовес старшей родственнице, чеканящей слова, говорила скороговоркой. Иногда ее голос становился так высок, что настоятельница морщилась. – Вот, к примеру, в день, когда привезли Кнута, кровопийца объявился. Из-за него в Лебяжьем озере купеческая дочка утопилась. Я пыталась ее к жизни вернуть, – Добря сглотнула. Рот пересох, но она и не подумала налить себе воды из стоящего на столе кувшина. – Но так трудно заставить стучать сердце, коли оно растерзано окаянной любовью.

– Кровопийцу хоть изловили?

– Так что с теми двумя?

Дрожащий палец с коротко обрезанным ногтем ткнулся в строку, на которой только сестры могли увидеть настоящее имя воспитанника.

– Саардис? – переспросила Мякиня.

– «Уходящий в никуда».

– Почему ты так решила?

– Он проявил свой дар на большаке в трактире «Хитрый лис», где его и заприметили. Пытался еду своровать.

– Побили? – Мякиня знала крутой нрав трактирщика и его постояльцев – охотников да контрабандистов, промышляющих добычей редких животных и золота.

– Не успели.