— Мама, это твой любовник, что ли?

— Ну я же сказала, друг…

— Называй как угодно! — поджала губы мать.

— Но я же не говорю по-немецки.

— Он вполне прилично говорит по-русски.

— Это дело другое. А когда он придет? Я успею хоть немножко отдохнуть?

— Да-да, — он придет в девять.

— Может, надо что-то приготовить? — по привычке предложила Элла.

— О нет, мы выпьем вина. Он после шести не ест.

Парочка, баран да ярочка, подумала Элла.

Но после встречи с Витькой она ощущала странную легкость, ей было на все наплевать.

Бойфренд явился ровно в девять.

Это был очень высокий, худой и элегантный господин лет за шестьдесят, с близоруким взглядом голубых, слегка навыкате, глаз и приятными старомодными манерами. Мать, причесанная, подтянутая, подкрашенная, выглядела потрясающе. Даже не скажешь, что я ее дочь, скорее младшая сестра, удивленно подумала Элла. Но какова, не успела одного похоронить, как уже новый претендент. Только я-то ей зачем?

Они чинно сидели в гостиной за столом красного дерева.

— У вас очень красивая дочь, моя дорогая Мика. В ней столько жизни, приятно, весьма приятно познакомиться с вами, душа моя! — на очень приличном русском заявил господин Вебер.

 — Вы похожи на вашу замечательную матушку!

Элла понятия не имела, что надо отвечать на такие речи, и потому помалкивала.

— Элла, душа моя, какая сейчас жизнь в России?

— Трудно сказать, — промямлила Элла.

Господин Вебер подлил ей вина. Вино было превосходное.

— Скажите, душа моя, в каком сейчас состоянии балет в Большом театре? Я, видите ли, старый балетоман, знал раньше всех ваших звезд, и прежде всего несравненную госпожу Плисецкую.

Но кроме нее там были и другие изумительные балерины — Рябинкина… Елена Рябинкина, мне она безумно нравилась, но как-то рано сошла… Максимова, Кондратьева, Бессмертнова, Тимофеева — целое удивительное созвездие, это не говоря о мужчинах… Васильев, Лиепа, Фадеечев, Годунов…

Ах, какая грустная судьба у Годунова… А кто сейчас блистает в Большом?

— Я не знаю, — честно призналась Элла, весьма далекая от балета. — Говорят, замечательно танцует Николай Цискаридзе… Но я не видела, только по телевизору…

— О, мне жаль вас.

Это такое удовольствие! Помню, я всегда был приверженцем московской школы танца, а покойный Лео — петербургской, тогда ленинградской… Советую, идите в балет — и вам гарантированы часы настоящего счастья!

— Да, наверное, вы правы, — промямлила Элла.

— Она загубила свой талант, что называется, зарыла в землю, — сказала вдруг мать. — Училась играть на скрипке, и не где-нибудь, а в одесской школе имени Столярского, откуда вышли лучшие музыканты.