Снаружи наступила ночь, а обессиленный беглец никак не мог уразуметь, что спасение — вот оно, в двух вершках расстояния, а только одолеть преграду невозможно.

Грудью упираться неудобно. Плечами, что одним, что другим — невыносимо. Попробовал вышибить ногой — размаху недостаточно.

Однако и пропадать тут, в норе, чашнику показалось унизительно.

Сжав зубы, он приложился к доскам изодранной спиной, что было силы оттолкнулся от земли ногами и с воплем вышиб дверь — показалось, что вместе с собственной кожей и костями.

Корчило его ещё долго. Спина вся сверху донизу горела, по ней обильно сочилась кровь.

Сжавшись в комок и уткнувшись головой в палую листву, Митя пережидал, пока не отпустит боль.

До конца она так и не прошла, но немного поотступила. Стало возможно думать — что делать дальше. В одиночку, слабому, безрукому.

Воздух был свежий и чистый, а над головой шумели деревья. Умирать не хотелось, уж особенно после кромешного подземного ползновения.

В Свято-Варфоломеевскую обитель нужно бежать, придумал Митьша. Там сестры добрые, отец им много жертвовал в маменькино поминание. Не выгонят, приютят.

Однако до монастыря ещё надо было добраться.

Через село, где крестьяне помогли бы, не сунешься — там наверняка преображенцы. По дороге тоже опасно. Оставалось одно: продираться Синим лесом, через топь, а уж потом двигаться по берегу Жезны. Становилось зябко. Долго не порассуждаешь. Дмитрий поднялся и рысцой побежал в чащу.

В Синем лесу он не бывал с той памятной новолетней ночи. По дороге через него проезжал, случалось, но по болоту ни-ни. Теперь же выбора не было. Коли суждено сгинуть в трясине — воля Божья.

Пока он о топи не очень-то и заботился.

И без того имелось, чем себя истерзать.

Снова и снова вспоминалась зловещая картина: тёмное задверное пространство, а в нём мужичок-с-ноготок, перешагивающий через Степаныча.

И крик отца: «Беги, родной!» А потом выстрел. В кого стреляли, страшно было и думать. Ах, тятя, тятя…

Но когда под ногами зачавкало да захлюпало, Дмитрию сделалось не до чувствительности.

Вода была пахучая, холодная. Несколько раз беглец оступался и, не имея без рук возможности удержать равновесие, падал в болотную жижу. Очень скоро вымок до нитки и весь затрясся в ознобе.

Направление потерял почти сразу. Звёзд в пасмурном небе не было. Где север, где юг — не разберёшь. Оставалось единственно уповать, что Господь и святой покровитель Димитрий Солунский выведут.

Один раз, соскользнув ногой с кочки, Митьша увяз чуть не по колено. Еле выдрался, от страха кинуло в пот. А вскоре опять колотило от холода. Или, может, это лихорадка перемежалась?

Поразительно, сколько в человеке силы. Когда лежал в каморке у Тихона, казалось, без посторонней помощи не сумеет подняться с лавки.