Ну иды, иды, а то проснётся шпиг хетьманский.

Только сказал — и насторожился. Придержал Алёшку за плечо. Тот и сам услышал, что сонное сопение в галарейке стихло. Сейчас гайдук в дверь рожу сунет! Спрятаться негде. Под кровать залезешь — видно!

— Туды! — шикнул Галуха, показывая на раскрытое окно.

Мальчишка пушинкой перепорхнул через комнату, прыг на подоконник. Вниз, во двор сигать высоконько. Пожалуй, ноги переломаешь. Но пониже окон, в окаём всего третьего жилья, где у хетьмана гостевые покои, шла приступочка в полкирпича, сделанная для зодческой красы.

Если прижаться животом к стене, руки раскинуть и мелко-меленько переступать, можно до угла досеменить, а там перебраться на крышу сарая. Беда только — придется еще два окна миновать, оба раскрыты, и свет оттуда льётся. Значит, есть там кто-то. Авось ничего, пригнёмся.

Досеменив до первого окна, Алёшка повернулся к стене спиной, присел на кортки. Бочком, по вершочку, кое-как прополз под оконницей.

Внизу во дворе ходили люди, но наверх не смотрели. А и посмотрели бы, в темноте монашка навряд ли бы приметили.

До второго окна, насобачившись, Лёшка уже скорей добрался.

Снова по-утячьи присел и, верно, пролез бы опасное место не хуже, чем в прошлый раз — любопытство погубило.

В предыдущей комнате молчали. Может, там вовсе никого не было. Во второй же творилось что-то интересное, весёлое. Кто-то там заливался судорожным счастливым смехом. Тоненько, до того заразительно, что школяр не удержался, подглядел.

Добравшись до края окна, выпрямился, высунул из-за рамы веснушчатый нос. Ух ты!

В такой же, как у полковника, светлице, только шибко заставленной сундуками и всякой всячиной, которую Лёха толком разглядеть не успел, прямо посередке стояла кровать со столбами и занавесками — что твоя колымага, только без колёс.

На кровати мужчина, в коем — без длинных-то волосьев, без кружев, едино лишь по птичьему носу — Алёшка не сразу признал фряжского гостя. На контии верхом девка в бесстыже распущенных чёрных космах, а боле ни в чём. Скачет, будто на лошади, радостным смехом заливается, только титьки туда-сюда мотаются. В девке, тоже не сразу, школяр распознал давешнего турчонка. Не турчонок он был, выходит, а турчанка, вот что!

Рот Лёшка разинул вовсе не потому, что мужик с бабой балуют. Вырос он в деревне. Видал и быков с коровами, и жеребцов с кобылами, а на Иванов день, когда все напьются-напляшутся и делаются, будто ошалевши, бывало, и за большими парнями-девками подглядывал, как же без этого. Но только там оно по-другому гляделось. Ни разу Лёшка не видал, что баба этак вот куражилась, и с взвизгом, с хохотом. Деревенские только сопели да охали.