Я б на месте лесного дьявола еще бы и другу возле стола запретил баловаться с арбалетом на всякий случай.

Переводчик послушно опускает автомат, а я послушно расстегиваю верхнюю пуговицу телогрейки и затылком чую внимание американца, который стоит у лежака с грузом-товаром и шумно сопит слегка, самую малость простуженным носом.

– Быстрее! – торопит основной.

– А ты не гони, не запрягал, – огрызаюсь сварливо, однако пальцы моей единственной пятерни со второй пуговкой справляются побыстрее. – Вертухаи, мать вашу, – ругаюсь я, расстегивая третью, предпоследнюю пуговицу.

 – Приятно, блин, издеваться над старым, больным человеком, а? Суки желтожопые! Товар посмотреть – хер, а деньги им, на-кося, выложи. Ух, и хитрожопые вы, желтожопые...

Продолжаю ругаться вполголоса, несу полную чушь, ахинею, щедро вставляя матюги в словесный понос, расстегиваю последнюю пуговку. Полы телогрейки расходятся в стороны, точно занавес открывается, и линь гуй видит опоясавшую мою талию цепочку, хитрый узелок ниже уровня пупка и два почти точь-в-точь таких же утяжелителя, как и на цепуге у обалдевшего на секунду дьявола.

Ой, вру! Какая, к черту, «секунда»? Едва последняя пуговочка расстегнулась, счет пошел на сотые доли секунд, как во время серьезных спортивных соревнований, с единственной разницей – в спорте борются за приз, а в наших играх победитель получает в награду право продолжать жизнь.

Боевые искусства учат: если нанести четыре удара за одну секунду, то кулаки превратятся в невидимки. Человеческий глаз их не фиксирует. Шесть кадров кинопленки запечатлеют удар, а глаз не успеет. Почему шесть? Да потому, что скорость вращения бобины с пленкой в кинокамере равняется двадцати четырем кадрам в секунду.

И кабы нас с дьяволом сняли на пленку, а после на монтажном столе просматривали отснятый материал кадр за кадром, то киномонтажер смог бы отследить, как балдеет на первых четырех кадрах линь гуй, как я наношу невидимый для него удар, уложившись в необходимые для полной невидимости шесть заветных кадриков. Его недоумение, длившееся всего-то четыре кинокадра, эта смехотворно малая фора позволила мне обмануть и обогнать инстинкты искусного бойца.

Я бил с правой. Вместо правого кулачка у меня крюк-протез, им-то я и ударил.

Я бил снизу вверх, сильно. Крюк проткнул шею дьяволу над горбинкой кадыка, прошил мягкие ткани под нижней челюстью и вылез из дьявольского рта, вышибив передние зубы. Как будто рыболовный крючок подсек нижнюю губу кашалота.

Его левая, выставленная вперед нога дрыгнула, норовя ударить мой услужливо подставленный пах еще до того, как выбитые изнутри зубы покатились по полу. Сработали все ж таки рефлексы Мастера, но и я, хвала Будде и спасибо дедушке, отнюдь не подмастерье.