А люляки не тронут, они тут избалованные, только хорошие конфеты тащут.

— Как вы сказали, люляки? Кто это? — переспросил Лев.

Сразу загомонили несколько торговок:

— Цыганье это, называют их так. Летом живут тут в лесочке, на кладбище, как в магазин, каждый день ходят.

— Не цыгане они, а из Таджикистана, народность такая. Им работать не положено, вот в мусоре и копаются да попрошайничают. Торговать уже невозможно, как воронье тащат все. Продаем людям цветы на могилки, покойников навестить, а они через час уже их обратно тащат и на рынке в городе сдают.

— Куда только полиция смотрит! Попрошайки и воровки шастают!

— Да их сами цыгане и таджики не любят, никчемными считают! Мужики дома сидят, а бабы с детишками рыскают по мусоркам.

Видели три дня назад, беременная, аж пузо на лоб, а тележку тащит с мальцом.

— Взялась жалеть, себя пожалей! Мы каждый цветочек растим, полем, поливаем, а они просто так потом их сдают на рынке.

Лев оставил возмущенных бабулек, направился с букетом и пакетом карамелек к могиле друга. Его прошлого подарка — шоколадки и стаканчика кофе — уже не было на плите. Видимо, правы кладбищенские торговки, здесь регулярно идет «чистка».

Лев охлопал карманы и нашел то, что нужно — красивую блестящую авторучку, которой делал записи. Если эти люляки обносят могилы, то следят за каждым посетителем, чтобы сразу собрать свою добычу. Приманка должна сработать, и он найдет возможных свидетелей нападения на Горца.

Ждать пришлось недолго. Стоило оперу отойти подальше в глубину кладбища и затаиться в тени двух небольших деревцев, как из-за забора показалась черная голова. Беременная женщина с трудом перелезла через оградку, за забором остался ребенок лет пяти наблюдать за матерью.

Женщина в длинном цветастом платье, смуглая, с черными волосами, собранными в тугой узел под платком, не торопясь, дошла до могилы. Сгребла в пакет все подарки, что были выложены на могиле Амаряна, и направилась обратно. В три прыжка опер настиг воровку и ухватил за локоть:

Та забормотала что-то на непонятном языке и попыталась вырваться. За забором заревел в голос испуганный происходящим ребенок. Но Лев не разжал руку на худом запястье. Он спокойно повторил:

— Я из полиции. Ты отвечаешь на мои вопросы, и я отпущу тебя.

Или заберу в отделение, а ребенка заберут в детский дом. У тебя нет документов, тебя посадят в тюрьму.

Смуглянка с сильным акцентом залепетала на русском:

— Нет, не нада. Не нада турьма. Отпусти меня, я отдам, отдам все. — Она полезла в пакет.

Лев остановил женщину:

— Оставь себе. Просто ответь мне на вопросы, честно ответь. И я отпущу тебя к ребенку.

Цыганка оглянулась на дитя, цыкнула что-то коротко, и плач прекратился. Она подняла затравленный взгляд на опера, ожидая, что будет дальше.