С Натальей хоть поговорить о чем будет. И смотреть на нее приятно.

Разобрав свои проблемы по простейшему отцовскому методу, я почувствовал: перед глазами качается море, засыпаю… И уснул.

Проснулся быстро и страшно. От запаха дыма. Взлетел еще в полусне с дивана. Что опять горит? Инстинктивно зажал нос, рванулся к балкону… Когда стряхнул остатки сна, понял: ничего не горит. Почудилось. Приснилось.

Часы демонстрировали: уже четыре утра. Скоро подкрадется рассвет. Я чувствовал себя абсолютным дедом – старым и немощным. Лежал без сна, толковал дворовые звуки.

Слышал, как стучит сердце – хотя обычно мой мотор работает беззвучно. Извне доносилось привычное, надоевшее. Скучно завывает сигнализация. Судя по тембру, «Экскалибур». Далеко, по Металлозаводской, пролетел мотоцикл. Кажется, «Ява». Грохочет мусорными баками помойная машина. Ну, в марках помоек я не разбираюсь…

Наконец голова опять отяжелела, снова подкрался сон. Я почувствовал, как приятно расслабились мышцы, и мгновенно провалился в черную яму.

В этот раз мне приснился издатель. Господин Козлов собственной персоной. Но совсем не такой респектабельный, каким он предстал предо мной в своем безликом офисе.

Во сне он выглядел неважнецки. Почему-то в очках с непрозрачными стеклами. И немой. Или просто не желающий разговаривать.

Козлов скособочился в высоком кресле, свесил голову на плечо. На лице его застыла гримаса, будто лимонной кислоты напился. Ноги укутаны пледом – в общем, развалина, а не издатель. Сидит, покачивается, кресло поскрипывает. И грозит пальцем, мерно подрагивает рука. Я пытаюсь задать кучу вопросов: «Что с вами, Иван Степаныч? Что случилось? Какие проблемы? Чем вам помочь?»

Но, как это бывает во сне, язык непослушен.

И ноги неподвластны. Я не могу выйти из крошечной, затхлой комнаты, где в кресле сидит калека. Не могу отвести глаз от его темных очков и от укоризненно грозящего пальца…

Сон показался мне бесконечным. Когда я, наконец, выбрался из этой трясины, было уже восемь утра. За стеной у соседки Татьяны бодро распевала Земфира – честным труженикам пора на работу.

Первым делом я пробормотал панегирик в честь хозяина нашего агентства Брюса Маккагена, одарившего меня долгосрочным отпуском.

На работу сейчас вставать – с тяжелой-то головой… Я даже отменил утренний ритуал варки настоящего кофе. Обойдусь растворимым. Поставил чайник, набрав в него воды прямо из-под крана (обычно я никогда не опускаюсь до этой подозрительной хлорированной жидкости).

Пока вода грелась, я прошел в гостиную. Ноутбук лежал на столе немым укором. В лучах раннего солнца на нем серебрилась пыль. Отворачиваясь от укоряющего компьютера, я пошарил глазами по корешкам моих немногочисленных книг.