От усталости кости ломит, башка раскалывается. А в ушах чужой плач.

Проходим в Луной в кухню, насыпаю ей корм, меняю воду. Затем наливаю воды себе, быстро осушаю стакан. Потом еще один. Тело напряжено. Словно не слушается, неприятно сжимается. Столько лет варюсь в этом, а не то, что не привык: после рождения Виты стало невыносимее.

Не могу успокоиться.

Сегодня вывозили женщин из Кале. Завтра утром будет объявлено о закрытии суда, то красивое здание на время опустеет. Боброва в какую-то деревню. Этим же вечером случится облава. Как бы тайно всё ни делалось, информация просочилась, полиции пришлось подключиться, чтобы дать возможность уехать всем желающим. Многие женщины и дети перед побегом подверглись побоям.

Мы везли их тремя машинами под громкий плач и цыганские причитания. И это длилось, длилось, и длилось. И конца этому не было.

Достаю сигарету, прикуриваю. Открываю холодильник, оглядываю содержимое, после чего начинаю готовить яичницу. Руки подрагиваю. Картинки перед глазами черно-красные. Качаю головой. Слезы, крики, ругань, отборный мат.

И боль. Боль, боль, боль.

Я падаю на диван и тру лицо. Пупыш не так глуп, как многие думали: заварил кашу и свалил на покой, да туда, откуда его не достанут. Отличная идея, взять бы на заметку.

Передергивает несколько раз. Не хочу это всё видеть, не хочу запоминать.

Верчу телефон в руке. Открываю переписку с женой, мое сообщение: «Как дела? Как день прошел?» — не прочитано уже семь часов.

Захожу в галерею, листаю фотографии дочери. Примерно полтора года назад я был в шоке, что Аня Февраль родит мне ребенка. Я думал, Аня сбежит сразу после родов. И я на это надеялся. Олеся только полгода как перестала писать по разным поводам. У нас с ней ничего, разумеется, не было, но иногда одиночество в браке было столь сильным, что хотелось ей позвонить.

Как всё может измениться. Сейчас тишина дома убивает, и вообще хоть в квартиру обратно переезжай. Без хозяйки здесь стены давят не уютом.

Я листаю, листаю фотографии, пока не натыкаюсь на ту, на которой Аня. Машет мне у Эйфелевой башни. И так органично она вписывается в этот заграничный пейзаж, чтобы диву даешься — почему не родилась в тех локациях.

В ушах вновь крики. Я подхожу к плите, разбиваю на раскалившуюся сковородку яйца. Открываю переписку с Дмитрием, там полный отчет — показы, обеды, поездки, экскурсии. Сейчас вечеринка. Ей просто некогда, понимаю. Я тоже много работаю.

Но и скучаю. Скучаю по этой девушке.

Набираю номер жены. Гудок, второй.

Аня берет трубку, в динамике тут же раздается громкая музыка.

— Макс, минуту! — весело кричит она. — Сейчас выйду на балкон! Господи, я ничего не слышу!

Его голос — как укол в сердце: щеки тут же начинаю пылать, тахикардия в полной мере, жар по коже.

— Привет! Всё в порядке? Как Вита? — кричу.