От этого жуткого чувства, что его растягивают, словно на средневековой дыбе – на бесконечные расстояние растягивают, и невообразимо долго, так долго, что он осознать не может этот период времени. И, одновременно, его словно спрессовали тяжелым молотом в одну сверхплотную частицу, вместившую в себя свернутые до адской ломоты суставы, мышцы, кости. Какая-то гигантская сила смяла его, как лист бумаги, в тугой шарик боли. Но хуже всего был Голос. Тот самый. Или не тот, но схожий. Он слышал его не ушами, тот звучал в голове. Он что-то спрашивал, требовал – настойчиво, жадно. В нем не было злобы или ненависти, он лишь хотел получить ответ на вопрос. И сквозь пелену боли Фарид услышал все же этот вопрос: “Куда?”. Если бы он знал – куда! Если бы он мог сказать – но у него теперь не было губ, языка. Паника, ужас от собственной самонадеянности, агонический крик терзаемого и как бы несуществующего тела. Последняя мысль о человеке, к которому бежал всегда, когда было очень плохо. Режущее усилие мысли – чужой, абсолютно чужой здесь мысли погибающего кифэйя. А потом его отпустили.

Вновь обретенные ноги подвели, и он упал на колени. Ладонями в мокрый снег, лбом едва не ударившись в деревянный забор, за которым лаем захлебывалась собака. Неужели он дома?!

Поднимался он с трудом, держась все за тот же забор. А встав, понял. Забор не тот, собака не та. Не его дом. А Тигра. Открывшаяся дверь и вышедшая на крыльцо пожилая женщина подтвердили эту догадку.

- Чего надо? – поинтересовались у него недружелюбно, не отходя от двери.

- Здравствуйте, Акулина... Игнатьевна, – воспоминания давались тяжело, будто голова чужая. И имя квартирной хозяйки брата пришлось выскребать оттуда, из глубин памяти, с огромным усилием.

Та прищурилась, шагнула с крыльца.

- Да замолкни, ирод! – прикрикнула на пса. – Ты кто такой будешь, мил человек? – И, подойдя еще ближе: – Батюшки-светы, Фарид! Ты, что ли?!

- Я, – он все так же держался на доску забора. – Пустите?

- Заходи уж, – Акулина Игнатьевна подошла к калитке, откинула щеколду.

- А Тагир где? На работе? – он прошел внутрь двора, но отпускать забор было боязно – что-то в ногах никакой уверенности.

Акулина буркнула что-то столь недружелюбное и невразумительное, что он мигом забыл о своей слабости. И вспомнил о страхе.

- А я-то думала, вы порядочные люди. И ты, и братец твой. Такой мужик был... серьезный, хозяйственный. Непьющий, – тут Акулина Игнатьевна совершенно по-мужицки сплюнула себе под ноги. – И туда же! Стыд-то какой! И что люди скажут?

- Что с ним?! – он заорал, и тут же вслед за ним подала голос собака.

- А ну цыц! – одернула пса хозяйка. – И ты на меня глотку не дери – молод еще. А брат твой...

- Пьет уж который день.