Если бы Верховский ухватился за предлог и стал горячо убеждать всех, что он заряжал ружье, дабы показать его начальнику, все — вину Павла Петровича можно было бы считать доказанной. Но он сказал чистую правду, хотя и знал, что она не сможет ему помочь. Но если Павел Петрович говорит правду, откуда же все-таки взялись пятна пороха?

— Воля ваша, но это просто глупость, — сказал внезапно барон Корф.

— Что именно? — живо обернулся к нему Марсильяк.

— Простите, но я не могу представить себе нашего почтенного хозяина в роли убийцы, — холодно промолвил Александр. — Уверен, он просто забыл, откуда взялись пятна.

Следователь пожал плечами.

— Есть много вещей, которые мы не в состоянии себе представить. Например, электричество. Ведь еще наши деды сочли бы его чем-то фантастическим.

— И тем не менее, — объявил Павел Петрович, почувствовавший поддержку, — я никого не убивал!

— Что ж, — спокойно проговорил он, — тогда вам остается только вспомнить, откуда могли взяться пятна на ваших руках. Вы заряжали сегодня ружье?

— Нет! — сердито ответил Верховский.

— Мой отец ничего такого не делал! — поддержал его Митенька. — Наша полиция просто возмутительна!

Мать посмотрела на него неодобрительно. Но юноша успел заметить только улыбку Амалии и отчего-то обиделся.

— Как все глупо получилось, — устало сказал Преображенский сидевшей рядом с ним Вареньке. — Хотел провести приятный вечер, а видите, чем он обернулся. Теперь вот застрелили Элен, меня обвинили в убийстве…

— Я ни мгновения не верила, что вы виновны! — воскликнула Варенька. И ее слова были чистой правдой.

— Почему? — с любопытством спросил Никита.

Мадемуазель Мезенцева подумала, что бы такое ответить, и ухватилась за фразу из модного романа популярной среди юных девиц мадам Вервен.

— Потому что убийство всегда примитивно, оно свидетельствует об отсутствии воображения и узости натуры, — процитировала она. — А вы такой прекрасный музыкант! Нет, я не верю, что вы могли убить кого-то.

— Мне приятно услышать похвалу от барышни, наделенной столь замечательным голосом, — вернул комплимент композитор. — Значит, человек с воображением убить не может? А как же Челлини? Ведь в своих мемуарах он признается, что ему приходилось убивать людей.

Варенька смутно помнила, что Челлини — не то итальянец, не то француз, не то скульптор, не то художник. По крайней мере, он жил так давно, что его судьба потеряла всякое значение. Поэтому она небрежно ответила:

— О, Челлини! Но это было совсем в другое время!

И с любопытством поглядела на Марсильяка, не успел ли он за минуты ее разговора с господином Преображенским доказать вину Павла Петровича.