Принимать монарха — удовольствие дорогое, даже если он остановится всего на одну ночь. Бабушка рассказывала, что газоны в Королевском Молверне удалось привести в прежнее состояние едва ли не через год после визита старой королевы. Правда, когда родился малыш Чарли, король и королева приезжали всего лишь с не большим эскортом.

— Я счастлив, что нам не придется принимать королевское семейство, — заметил Джемми. — Джейми не отважится и шагу сделать в Северное нагорье.

— Но где же он станет охотиться? — удивилась Жасмин.

— В Холируде специально для него держат свору гончих. Там он чувствует себя в безопасности. — Джемми поцеловал жене руку. — Ты становишься еще прелестнее, когда носишь мое дитя.

— Только в Холируде? — настаивала Жасмин.

— Возможно, в Фолклендсе и Перте. Скажи, дорогая Жасмин, у нас снова будет сын? Помнится, ты обещала мне троих.

Он положил руку ей на живот.

— На все воля Божья, — засмеялась она, — но малыш уже ведет себя как настоящий сорванец и родится как раз перед приездом короля, что даст мне время немного оправиться от родов и похудеть, а тебе — накупить для жены роскошных нарядов. Не могу же я опозорить тебя перед всем двором нищенскими лохмотьями!

— А я думал, что ты не любишь придворной жизни, — удивился Джемми.

— Я имела в виду английский двор, но король велел нам быть в Эдинбурге, и не вижу причин, почему бы нам недолго не пожить в городе.

— Но это означает, что ты не сможешь провести лето в Англии.

— Как и мама с Брок-Кэрном, — пожала плечами Жасмин. — Мы пригласим бабушку в Гленкирк. Ей здесь нравится, и кроме того, ты к ней неравнодушен.

— Каюсь, — нарочито вздохнул Джемми. — Вижу, вы все уже рассчитали, мадам. Намекните, во сколько мне обойдутся новые туалеты.

— В целое состояние! — торжествующе заявила Жасмин и хотела добавить еще что-то, но Джеймс сжал ее в объятиях и принялся осыпать поцелуями. Жасмин казалось, что она в жизни не была так счастлива. После побега от Сен-Дени ее несколько недель мучили кошмары. Сначала у Жасмин не хватало сил подробно рассказать Джемми, что случилось. Она лишь сбивчиво заверила мужа, что ее не изнасиловали, но при воспоминании об ужасном унижении, которое пришлось претерпеть от рук Сен-Дени, сердце щемило от горя. Большего позора ей не приходилось испытывать. Синяки и рубцы зажили быстро, но в душе остались незаживающие раны.

Наконец Жасмин во всем призналась мужу, утаив только одно: она так и не смогла заставить себя поведать, как Сен-Дени вынудил ее встать перед ним на колени и ласкать ртом. Джеймсу Лесли ни к чему это знать: если же когда-нибудь они столкнутся лицом к лицу с негодяем и тот станет похваляться своей победой, она просто-напросто заявит, что все это наглая ложь.