Казалось диким то, что обозные теперь в любой беседе поперед всего обращались к Люту — безглазому калеке, а не к Тамиру. Впрочем, последний легко уступил «шурину» удовольствие чесать языком. Лесана хотела, было, спросить колдуна, отчего который день он ходит задумчивый и мрачнее тучи, но не стала. Попробуй, подступись к нему! Молчит, значит, не трогай.

— Смир хороший мужик, — говорил Лют как-то вечером, когда все трое уже устроились на ночлег, оставив морозную тёмную ночь за надёжно натянутым пологом. — И сотоварищи его по торговому разъезду — тоже. А вот троица, что в последних санях тащится, те ещё хлыщи.

Лесана уже привыкшая к обыкновению Люта трепаться перед сном, больше не сердилась. Терпеливо слушала, тем паче, что многие его рассуждения были занятны, хотя почти всегда шли вразрез с её собственными.

— Почему хлыщи? — удивилась девушка, кутаясь от мороза в овчину. — Люди, как люди.

Она вспомнила троих угрюмых странников и не нашла ничего, что могло бы сказать о них плохое. Ну, пялились на нее. Неприятно, да. Но — мужики ведь. К тому же молодые. А она — единственная баба в обозе. Поэтому терпела.

— Угу, — хмыкнул Лют.

 — А ты видела, что у них никакого добра с собой? Не везут ничего, кроме трёх заплечников.

— Ничего, — оборотень развел руками. — Где ты видела, чтоб люди без барахла ехали? Нешто и гостинцев никому не везут? Куда путь держат, тоже не рассказывают. Приглядись к ним.

— Хран бы заметил, случись что. Он не первый год обозы водит. Такого обережника ещё поискать. Чай, не юнец.

Волколак покачал головой:

— Ну да, ну да. Только Хран в голове обоза едет вместе со Смиром. Вот и выходит, что им обоим до тех троих никакого дела, мол, уплатили, сидят тихо и ладно.

— А что ещё надо-то? — не понимала его обережница. — Чего тебе не так?

— Мне всё так. Но ты от них подальше держись.

— Тебе сказано — лихие людишки, — отрезал собеседник. — Понимаешь?

— Когда ты не объясняешь, не понимаю.

— Да заткнетесь вы оба или нет? — зашипел на них Тамир. — Оборот уже трещите над ухом! Спать охота.

— Охота, так спи, — тут же огрызнулся Лют. — А раз не спишь, значит, плохо хочешь.

И вновь повернулся к Лесане:

— Ты — бестолковая. Три мужика. Без барахла. Едут, бирюки-бирюками. О семьях не говорят, на привалах не балагурят.

Ладно, что с тобой болтать. Завтра сам покумекаю.

Девушка в ответ на это только зевнула, завернулась плотнее в овчину и скоро задремала.

Однако наутро обережница поймала себя на том, что против воли приглядывается к трём странникам, ехавшим в последних санях обоза. Мужики были молодые, держались спокойно, но с собой и, правда, везли только три тощих заплечника.

Пока варилась каша, Лесана подступила к гревшейся у костра троице с расспросами:

— Что-то вы все наособицу ютитесь, родимые.