Через несколько секунд грохнул выстрел, а потом еще один, и еще один, и Артур не смог сдержать широченной улыбки.

Имс стрелял так, как будто дорвался после нескольких лет воздержания до запретного удовольствия. Он менял пистолеты и винтовки, будто позиции во время долгого, обстоятельного секса, хотел получить наслаждение всеми возможными способами (Артуру было это знакомо, Имс и в постели себя вел так же).

Глоком и сойером они, конечно, не ограничились, перебрали сфинкс, стейер, гранд пауэр, кольт, CZ-75 различных калибров, макарова и магнум, несколько вальтеровских нарезных карабинов, калашникова, а потом Имс отвел душу на штурмовых винтовках G-36 и М-16.

Они с Геннадием попробовали сначала медленные стрельбы, потом скоростные – на поворотных и на горизонтально движущихся мишенях, на «бегущем кабане», на подъемных мишенях с ограниченным временем показа, и при этом непрерывно трещали об особенностях того или иного пистолета или винтовки, забывшись, как дети.

Но Имс не был бы Имсом, если бы в совершенно неожиданный момент не повернулся к Артуру и не сказал, лукаво поблескивая глазами:

– Ну а теперь ты, Арти.

Давай, иди сюда, тебе же тоже хочется.

Блядь, Имс был чертовски прав, Артур чуть пальцы себе не откусил от нетерпения, пока надевал наушники и принимал от Геннадия все тот же глок. Пистолет скользнул в руку ласково, уютно, как будто только того и ждал. А стрелять рядом с Имсом было все равно что трахаться. У того рубашка на спине потемнела от пота (Имс, наверное, оказался первым в истории тира, кто пришел стрелять в рубашке от Тома Форда), да и сам Артур чувствовал, как по позвоночнику к пояснице бежит тонкая струйка, но он впитывал все это со странной жадностью – холодный воздух от вентиляторов, сладковатые ароматы металла, дерева, пороха, звериный запах разгоряченного Имса, гулкое эхо, ударяющее по ушам, несмотря на наушники, размеренный голос Геннадия, что-то говоривший на заднем плане, и взгляд, взгляд Имса – острый, темный, голодный, какой нечасто приходилось видеть и от какого внутри у Артура что-то сладко скручивалось.

Наверное, они очень счастливы ТАМ.

Да они и здесь счастливы, вдруг понял Артур. Надо было быть полным придурком, чтобы сомневаться в этом.

В Париже шел снег, и это была редкость, Артур помнил.

В Париже было жутко ветрено, потому что – февраль, и все французы кутались в длинные пестрые шарфы и пили кальвадос.

Артур шел по вечерней Риволи, ежился в модном, да что там – просто выпендрежном, шоколадного цвета пальто, ветер развевал полы, забирался на грудь холодными колючками.