По вторникам на службу полагалось являться одетым строго по форме, в отличие от остальных дней, ибо по вторникам Имс отправлялся вместе с Торнли на доклад к сэру Чарльзу Хэмбро, который в сорок втором был назначен руководителем УСО лично Черчиллем. По вторникам ожидание внутри Имса распалялось сильнее и никак не могло угомониться – натягивая мундир, Имс уже привычно думал, что случилось бы, если бы он обратился со своим прошением отправить его в Германию напрямую к Хэмбро, через голову своего собственного начальства, нарушая всякую субординацию.

Рональд, наверное, оторвал бы ему потом голову. Имс изводил его просьбами откомандировать его в Германию как по расписанию, раз в неделю, по понедельникам, ровно в 18.00, начиная с весны сорокового.

По понедельникам почему-то было особенно трудно терпеть. Выходные давались Имсу чудовищно тяжело, и постепенно он приобрел привычку ходить на службу в субботу утром и задерживаться там до позднего вечера. Работа была единственным способом отвлечь мозг от тщательного наблюдения за тем, как ожидание, все тем же остывшим киселем, перекатывается внутри тела.

– Имс, – сказал ему Рональд, устало растирая ладонями покрасневшие глаза, когда Имс традиционно заглянул к нему в очередной понедельник. – Имс, ты ведь служишь в разведывательно-диверсионной службе, у тебя ступень информационного допуска такая же, как у меня или у Хэмбро, лишь немногим меньше, чем у премьер-министра… Ну ты же все понимаешь, ты же читаешь сводки, ты же видишь донесения агентов… Ты маниакально пытаешься пробраться в это осиное гнездо, в эту смертельную клоаку, но ты же должен понимать, что это – бессмысленно. Чем бы ни было то, что притягивает тебя, – пойми, это бойня. Внутри страны еще хуже, чем на фронте. Там просто ничего и никого не осталось. Да в смятке боя шансы найти человека больше, чем там.

Имс молчал. Да, он служил в разведке, да, он был диверсантом, да, он все понимал.

– Ну вот, – сказал Рональд и хлопнул ладонью по столу. – Значит все, решили. Не пущу, ты нужен мне здесь. Ясно? Свободен.

Имс кивнул. С тех пор к понедельникам прибавились четверги.

Имс вывалился из тягучей безысходности сна одним рывком. Как будто в кинопроекторе внезапно оборвалась пленка, и сеанс принудительно закончился.

Жадно глотая воздух, таращась на книжные шкафы кабинета, на совсем потемневшее окно, Имс с трудом приходил в себя после кошмара. Хотя обычно ему не требовалось и секунды, чтобы, проснувшись, совместить себя со временем и пространством, в этот раз он долго сидел, таращась на стены, отделяя реальность от иллюзорности, себя нынешнего от себя тогдашнего.

Сомневаться, что во сне он видел самого себя, не было никаких причин.