– К тому моменту, когда мы сумеем завершить мобилизацию, регулярная армия мирного времени понесет невосполнимые потери, и для затыкания дыр нам потребуется бросать в бой неподготовленных резервистов, вооруженных старьем, завалявшимся на складах едва ли не со времен битвы при Садовой. Как вы понимаете, это будет уже агония. Задача войны с Российской Империей без союзничества с Германией для нас нерешаема в принципе. Слишком велико преимущество врага и слишком слабы наши внутренние позиции.

– Что вы имеете в виду под слабостью наших внутренних позиций? – привстав со своего кресла, спросил Франц-Иосиф.

– Господин Конрад фон Хётцендорф хочет сказать, – вместо начальника генерального штаба ответил министр иностранных дел, – что наши солдаты славянского происхождения после первых же неудач начнут массово сдаваться в русский плен. Для чехов, словаков, словенцев, сербов и даже хорватов наша империя выглядит как злая мачеха, а не как добрая мать. В определенных кругах уже поговаривают, что после того как закончат греметь пушки, карта Европы радикально изменится, причем почти ко всеобщему удовольствию. Немцы будут жить в Германии, сербы в Сербии, итальянцы в Италии, румыны в Румынии, венгры в Венгрии, а чехи, словенцы, хорваты и словаки обзаведутся своими отдельными государствами. Для полного, мол, счастья не будет хватать только великого княжества цыганского и иудейского царства, но, как говорится, счастье не бывает полным. Русский император недолюбливает ни тех, ни других, а потому не собирается выделять им долю от нашего наследства.

– Я вас понял, господа, – сказал Франц-Иосиф, – и теперь хочу поблагодарить вас за службу и попрощаться. Наверное, мы с вами более не увидимся. Должен сказать, что я так стар, что помню те времена, когда Германией называли именно нашу империю, а не эту выскочку Пруссию. Но сейчас это уже не важно. Я прожил длинную жизнь – возможно, слишком длинную, – и не хочу видеть, как рушится империя, которой я владел ровно шестьдесят лет. С завтрашнего дня и до того момента как победители разделят между собою хладный труп нашего государства, вашим императором будет мой племянник Франц Фердинанд. Я сожалею, что сдаю ему государство, находящееся на краю гибели, но, наверное, по-иному было нельзя. А теперь идите, мне надо побыть одному. Прощайте навсегда…

Едва гости императора вышли, как в комнату вошел щегольски одетый молодой человек с серебряным подносом в руках. На этом подносе, рядышком, стояли большой стакан чистой воды и позолоченная коробочка с отрытой крышкой.